– Понимаю, – сказал Луций. – Но если Антонию привычней называть тебя прежним именем, почему бы и не оставить это как есть? Октавий – это почтенное патрицианское имя. Произнося его, он чтит твоих предков. Антоний – наш друг и родич. Мы нуждаемся в нем. Он – это щит между нами и теми людьми, которые убили нашего дядю. Разве мы не заодно? По-моему, мы трое достаточно близки и можем обращаться друг к другу или по первому имени, или по фамилии, или еще как-нибудь. Можешь ты с этим согласиться, родич Гай? Пойми, мы собрались не для того, чтобы обсудить, как друг к другу обращаться, или затеять еще один спор вокруг завещания Цезаря. Вопрос в том, как уберечь свои головы!
Некоторое время Октавий и Антоний молчали. Луций даже удивился тому, что сумел заставить умолкнуть обоих самоуверенных спорщиков.
Убийство Цезаря перевернуло в жизни Луция все и полностью преобразило его. Он больше не был неоперившимся юнцом, робевшим и терявшимся в присутствии старших. Он чувствовал себя одним из наследников Цезаря, вовлеченным в отчаянную борьбу за будущее.
Октавий был всего на пару лет старше и не намного опытнее его. Правда, ему удалось побывать на войне, но он не стяжал славы умелого командира, а уж тем более – героя. Его невыносимая гордыня проистекала единственно из тщеславия, но никак не из выдающихся достижений. В определенном смысле, по мнению Луция, его родич был каким-то ущербным. Начать с того, что его ораторские способности оказались вовсе не впечатляющими, что бы там ни думал на сей счет Цезарь.
Публичные выступления Антония были куда ярче и убедительнее, что он в полной мере продемонстрировал, произнося перед огромной толпой погребальный панегирик Цезарю. Его речь была насыщена драматизмом и выстроена с великим умением. Он не позволил себе ни единого слова в осуждение убийц, но восхвалял убитого так, что это вызвало у слушателей слезы и пробудило в них ярость. Ни разу не заявив об этом открыто, он ловко подвел собравшихся к той мысли, что заговорщики вовсе не освободили граждан Рима от тирании, а лишили их великого вождя. Тогда же он обнародовал один из пунктов завещания: Цезарь распорядился выплатить из своего огромного состояния каждому простому гражданину, живущему в Риме, по семьдесят пять аттических драхм. Естественно, что это не добавило толпе любви к убийцам ее благодетеля.
Однако свои слабости имелись и у Антония – в последнее время Луций понял это особенно отчетливо. Начать с того, что он слишком много пил. В лучшие времена его способность поглощать вино в огромных количествах забавляла и даже восхищала Луция, но сейчас она воспринималась как безрассудство. Грозившая опасность и стоявшие перед ними задачи требовали ясности ума. Кроме того, Антоний проявлял мелочность. Его нежелание называть Октавия Цезарем объяснялось обидой: по завещанию этот мальчишка стал главным наследником диктатора. Антоний же, к превеликому его удивлению, там не был упомянут вовсе. Обида обидой, но его постоянное стремление уколоть Октавия вряд ли могло пойти на пользу делу.
Завещание и представляло собой основной вопрос. Согласно ему, Цезарь посмертно усыновлял Гая Октавия и завещал ему половину всего принадлежавшего ему имущества. Вторая половина делилась поровну между его племянником Квинтом Педием, до сих пор находившимся вне Рима, и внучатым племянником Луцием Пинарием. Хоть Цезарь и говорил, что он в долгу перед Луцием из-за самопожертвования его деда, усыновленным оказался не Луций, а Гай Октавий! Таким образом, у Луция имелись собственные основания для обиды и недовольства завещанием, но сейчас он считал это второстепенным.
Цезарион, сын Клеопатры, вообще не удостоился чести быть упомянутым в завещании. Сразу после убийства Цезаря царица Египта освободила предоставленную ей виллу и отплыла в Александрию.
Выполнение политической воли Цезаря, претворение в жизнь последних эдиктов и поддержание порядка – все это легло на плечи его давних помощников, Антония и Лепида, которые, однако, не имели ни политического веса диктатора, ни его полномочий. Сотрудничество с наследниками Цезаря являлось для них жизненной необходимостью. Каждый из этих молодых людей унаследовал огромное богатство, и каждый пробуждал сентиментальные чувства в тех гражданах, которые поддерживали Цезаря при жизни, а ныне скорбели о нем. Наследники, в свою очередь, нуждались в защите и наставлении со стороны людей более опытных, и Лепид, ну и, конечно, Антоний могли им это предоставить. Порожденный необходимостью, этот альянс с самого начала был непрочным, ибо его подрывали взаимные обиды и подозрения, особенно между Октавием и Антонием.
В результате убийства Цезаря Рим стал котлом козней и интриг. Заговор против Цезаря включал по меньшей мере шестьдесят человек: некоторые являлись непосредственными участниками убийства, другие обеспечивали им поддержку. Следовало ли отдать этих людей под суд как преступников или восславить их как избавителей Рима от тирании? Спустя три дня после убийства сенат даровал убийцам амнистию, но принял обтекаемое решение, в котором они, с одной стороны, не объявлялись преступниками, но с другой – не превозносились как патриоты.
Несмотря на амнистию и попытки сената огибать острые углы, взаимная ненависть сторонников и противников убитого диктатора была такова, что скоро вылилась в насилие. Ни в чем не повинный трибун по имени Цинна был буквально разорван толпой, спутавшей его с одним из заговорщиков: части его растерзанного тела разбросали по Форуму. После нешуточных угроз поджечь дома Брута и Кассия оба они покинули Рим, отправившись в те самые провинции, наместниками которых их назначил Цезарь.
Это породило новый вопрос: а насколько законны все произведенные Цезарем назначения? Брут и Кассий называли Цезаря тираном и узурпатором. Но если так, то разве могли сохранять силу его указы и распоряжения, в том числе и о назначении их наместниками?
Теперь противоборствующие стороны ставили под сомнение легитимность буквально каждого акта, изданного любым магистратом. Кому же принадлежала законная власть и по какому праву? Надеявшихся на то, что смерть Цезаря приведет к быстрому, гармоничному восстановлению сенатского правления, ждало горькое разочарование. Рим балансировал на лезвии меча, готовый вот-вот низвергнуться в хаос. После стольких лет разрушения и насилия еще одна гражданская война могла оказаться для него непосильной. Эта перспектива была ужасной, но с каждым днем казалась все более неотвратимой.
Будущее представлялось неопределенным. Чтобы обсудить его, двое наследников Цезаря явились в дом Антония. Однако, похоже, вместо обсуждения будущего они без конца возвращались к тому, что уже стоило бы оставить в прошлом.
Прервал напряженное молчание Октавий:
– Заговорщиков следовало предать смерти немедленно, сразу после совершенного злодеяния. Ты, Антоний, как консул, располагал властью, чтобы арестовать их. Ты мог ввести в действие последний декрет…
– В зале не оставалось сенаторов, чтобы поставить такой вопрос на голосование.
– Даже при этом ты должен был не уносить ноги, а принять все меры против людей, убивших моего отца…
– Если ты считаешь, что это так просто, то ты еще более наивен, чем я думал. И уж конечно, ты – не сын Цезаря.
– Довольно! – заявил Луций. – Вам обоим следует прекратить эту перебранку и заняться тем, ради чего мы встретились: вопросом о Бруте и Кассии. Возможно или невозможно убедить сенат официально провозгласить убийство Цезаря преступным деянием? Кажется, большинство сенаторов склонны подражать Цицерону. Они не желают принимать ни ту ни другую сторону и тянут время, выжидая, как обернутся дела. В настоящий момент амнистия покрывает убийц. Но в любом случае преждевременный захват Кассием и Брутом власти в их провинциях был полностью незаконным. Его следует трактовать как преступление против государства, а это дает тебе, Антоний, как консулу право применять против них все меры, вплоть до военной силы.
– В случае проведения военной операции Цезарь тоже примет в ней участие, – заявил Октавий, уже успевший усвоить манеру двоюродного дяди говорить о себе в третьем лице, к неудовольствию Антония, который заскрежетал зубами. – Войска будут подняты на средства Цезаря. Имя Цезаря привлечет ветеранов. Но чтобы командовать армией на поле боя, я должен быть наделен консульскими полномочиями.
– Это невозможно! – заявил Антоний. – Ты слишком молод.
– Это как посмотреть. Мой двоюродный дядя назначал магистратами людей до достижения ими положенного возраста. Таким образом, прецедент был создан…
– Вот как раз очень важный момент, родич, – встрял Луций. – Все должны видеть, что мы действуем по закону. Любая военная акция должна восприниматься как вынужденная и необходимая. Ни у кого не должно появиться повода заявить, будто мы… – он помедлил, словно не желая даже произносить это слово, – будто мы развязали гражданскую войну из соображений личной выгоды или мести. Мы должны добиться поддержки сената, легионов и народа. Но как? Это вопрос из тех, которые наш дядя Гай решал блистательно.
Луций тяжело вздохнул и обвел взглядом собеседников. Сам он вовсе не тешил себя иллюзиями и не воображал, будто способен заменить Цезаря в качестве вождя. Но чем дальше, тем больше он утверждался во мнении, что ни Антоний, ни Октавий тоже не годятся для этой роли, пусть даже один из них был правой рукой Цезаря, а другой является его приемным сыном. Им с трудом удавалось сохранить мир между собой.
Словно в подтверждение его правоты оба его собеседника заговорили одновременно. Ни один не уступал, оба перешли на крик, и в конце концов Луций закрыл уши руками.
– Марк! Гай! Помолчите и послушайте меня! Вы оба – честолюбивые мужи. Вы оба желаете управлять государством. Ну и хорошо. Боги поощряют честолюбие, особенно в римлянах. Но моя цель, моя единственная цель – отомстить за смерть Цезаря. Все убийцы должны быть объявлены вне закона. Они должны быть загнаны и убиты! Первейшая наша забота – это Брут и Кассий. Я полон решимости поднять оружие против них. Вложите в мою руку меч, и я с готовностью буду служить под началом любого из вас – и под твоим, Марк, и под твоим, Гай. Мне все равно. Но я не верю, что один из вас сможет добиться решения этой задачи без помощи другого. Умоляю вас прекратить пререкаться и хоть на время объединить усилия для достижения общей цели.