– Не беспокойся о быке, Тит, – сказал Гней, положив руку на плечо друга. – Этот взбесившийся зверь меня не коснется! Я скорее умру от собственного меча, чем приму наказание от этого сброда.
– Этот «сброд», как ты его называешь, есть Народное собрание, – сказал Коминий. – И я боюсь, что его право судить тебя не подлежит сомнению. Этот вопрос выносился на обсуждение сената…
– Позор! – пробормотал Аппий Клавдий. – Я сделал все, что было в моих силах, чтобы повлиять на решение, но мои старания пропали втуне!
– Значит, эта насмешка над правосудием, этот так называемый суд состоится завтра, – сказал Гней. – Неужели и впрямь нет никакой надежды, Коминий?
– Никакой. Ицилий своей демагогией довел плебс до состояния полного неистовства. Я надеялся, что влияние наиболее разумных из них поможет унять кровожадность остальных, но куда там… Даже попытка подкупа не удалась. Завтра тебя будет судить Народное собрание, и ты будешь признан виновным в оскорблении достоинства трибуна и покушении на его безопасность. Твое имущество будет конфисковано, выставлено на торги, а выручка передана в фонд для бедных при храме Цереры. Твои мать и жена останутся ни с чем.
– А я?
Коминий повесил голову:
– Тебя публично высекут и казнят.
– Нет! Никогда! – воскликнул один молодой воин из тени колоннады. Его товарищи присоединились к нему с криками негодования.
Гней поднял руки, чтобы успокоить их, и повернулся к Коминию.
– А если я покину Рим сегодня ночью и добровольно отправлюсь в изгнание?
Коминий глубоко вздохнул:
– Ицилий может возбудить против тебя дело и в твое отсутствие, но я думаю, что смогу убедить его не делать этого. Он удовлетворится тем, что достиг победы, настояв на неприкосновенности трибуна. Если суда не будет, твое имущество останется нетронутым, мать и жена будут обеспечены.
– Мне плевать на собственную жизнь, – сказал Гней. – Пусть они, если хотят, рвут меня на части и пожирают мою плоть. Но я ни за что не допущу, чтобы мое имущество было отдано в руки эдилов, чтобы кормить ленивый сброд Рима!
Он поднял лицо вверх и устремил взгляд на полную луну, в свете которой его красивые черты казались высеченными из мрамора.
– Изгнание! – прошептал он. – После всего, что я сделал для Рима!
Гней опустил лицо, так что оно снова оказалось в тени, и обратился к обступившим его воинам:
– Некоторые из вас, когда мы встречались в последний раз, дали обещание, что скорее поднимут меч и прольют плебейскую кровь, нежели увидят мою казнь, а если это не удастся, то последуют за мной в изгнание. Но сейчас, когда наступил момент принятия решения, я освобождаю вас от этого обета.
– Мы дали слово, – возразил один из его сторонников. – Римлянин не должен нарушать клятвы!
– Если мы покинем Рим навсегда, без надежды на возвращение, останемся ли мы римлянами? Подумайте, что значит стать людьми без родины! Судьба обратилась против меня, но я не могу заставлять других разделить со мной столь горькую участь.
Один из молодых воинов выступил вперед:
– Мы все пришли сюда вооруженными и готовы драться и умереть, если надо. Но если ты как наш командир принял решение удалиться, вместо того чтобы вступить в схватку с врагом, мы пойдем с тобой, Кориолан!
– Даже за врата Рима?
– Да, как мы последовали за тобой в ворота Кориол! В тот день ты в одиночку пробился внутрь, а мы поспешили за тобой, как запоздавшие школьники. Но сегодня будет не так! Мы остаемся с тобой, Кориолан!
– Так говорите вы все?
– Так говорим мы все! – вскричали воины.
Гней рассмеялся:
– Этим криком вы разбудили весь Палатин! Скоро Рим будет гадать, что творится в доме Гнея Марция. Теперь у нас нет выбора, надо уходить немедленно!
Пока остальные готовились, Гней попрощался с Коминием и Клавдием. Он увидел, что Тит стоит в тени, и подошел к нему.
– Я уже попрощался с матерью и женой. Позаботься о них, Тит, так же как заботишься о своей Клавдии.
– Я пойду с тобой.
Гней покачал головой:
– Ты слышал, что я сказал своим воинам: это жертва, которую я не могу ни от кого требовать.
– Однако они следуют за тобой.
– Это их выбор.
– Это и мой выбор.
Гней молчал. Тень скрывала его лицо, но Тит чувствовал на себе его взгляд.
– Тебе нужно достроить храм, Тит.
– Будь проклят храм Цереры и все, ради чего он строится.
Гней нахмурился:
– Человеку нужно во что-то верить.
– Как ты когда-то верил в Рим?
– Верить в Рим, Тит. Верить в храм Цереры. Забыть о том, что Кориолан вообще жил.
Гней повернулся и пошел прочь. Воины окружили его, и все вместе покинули сад.
Дом Тита находился неподалеку. Клавдий предложил пойти с ним, но Тит предпочел идти один.
Ночь была теплой. Ставни были открыты. Лунный свет заливал комнату, где спала Клавдия. Тит долгое время смотрел на ее лицо, а потом подошел к спальне сына. На его лицо он смотрел еще дольше.
У него из головы не выходил образ, навеянный словами Коминия: Гней, вставший на пути взбесившегося быка. Геркулес, алтарь которого пребывал на попечении семьи Тита из поколения в поколение, когда-то сразился с быком на далеком острове Крит. Боги требуют жертв, герои заслуживают преданности. Разве Кориолан не такой же герой, каким был Геркулес?
У себя в кабинете при свете луны – потому что боялся, что если зажжет лампу, то разбудит спящих, – он написал записку Аппию Клавдию: «Тесть, умоляю тебя, позаботься о твоей дочери и твоем внуке. Я сделал то, что счел правильным».
Он вошел в комнату сына, снял со своей шеи талисман Фасцина и осторожно надел его на шею мальчика. Тот потянулся во сне и коснулся талисмана, но так и не проснулся.
Если поторопиться, он догонит Кориолана и его людей до того, как они выйдут за городские ворота.
491 год до Р. Х
– Долгий путь привел нас сюда, – сказал Гней.
– И впрямь долгий, – согласился Тит, печально улыбнувшись.
Он понимал, что друг имел в виду не в буквальном смысле ту дорогу, которая ложилась под копыта коней, с каждым перестуком приближая их к Риму. Гней говорил о причудливых изгибах и поворотах их жизни с той ночи, когда они два года назад бежали из города.
Такому человеку, как Гней, с его знанием военного дела, репутацией бесстрашного бойца и собственным отрядом фанатично преданных воинов, были бы рады во многих городах, но Гней, по иронии судьбы, а может быть и по умыслу, остановил свой выбор на вольсках. Верно, он пролил много крови вольсков, но всегда в честном бою, и кому, как не старым врагам, было знать ему истинную цену? Любопытно, что Тит поначалу просто не мог понять, как люди, с которыми Гней ожесточенно сражался, с восторгом принимали его в свои ряды. Однако таковы превратности судьбы воина. Часто причудливый изгиб жизненной дороги превращает вчерашнего смертельного врага в ближайшего союзника. И наоборот.
Конечно, такой человек, как Гней, стал больше чем союзником. Очень скоро он стяжал славу лучшего воина вольсков, а затем к нему перешло командование всей их объединенной армией. Поход на Рим с целью отмщения замыслил не он, а старейшины вольсков, хотя идея поручить эту кампанию римскому перебежчику поначалу столкнулась с серьезным сопротивлением. Однако кто разбирался в стратегии и тактике римлян лучше, чем бывший первый воитель Рима? И не будет ли это величайшим триумфом вольсков, если не кто иной, как сам Кориолан, сделает с Римом то, что он же сделал с Кориолами? И какое мщение может быть для Гнея Марция более сладким, чем возможность поставить на колени город, который с презрением оттолкнул его?
В кампании против Рима Гней превзошел себя. Человек, который объявлял о своем желании стать величайшим воином Рима, стал величайшим воином всей Италии и самым отважным полководцем. Титу, который сражался с Гнеем бок о бок, казалось, что на их стороне, должно быть, сражаются сами боги, ибо чем еще можно объяснить такое количество побед? Воины, сражавшиеся под началом Гнея, верили, что он обладает сверхъестественными способностями, победу дарует не столько их отвага, сколько магия его присутствия. Сам же Тит в глубине души был убежден, что древний дух Геркулеса воплотился в Кориолане – живом герое нынешнего века. Эта вера подкрепляла и утешала Тита в те мгновения, когда на него с непреодолимой силой наваливалась тоска по Риму и семье.
Впереди финальная битва. Каждый стук конских копыт приближал Гнея и армию вольсков к тем самым воротам, через которые он бежал из этого города. Римские армии проигрывали сражение за сражением. Их ряды редели, припасы продовольствия таяли, запасы оружия захватывались противником. Доставалось и мирным гражданам. Посевы сжигались, римские колонии подвергались грабежам. Попытку создать стратегические запасы, доставив зерно с Сицилии, вольски пресекли, перехватив корабли. По мере того как слабел Рим, все враги, которых он унижал в последние годы, поднимали головы, спеша присоединиться к Гнею и вольскам. Сила под предводительством Гнея была непобедимой.
Когда армия вторжения находилась в двух днях пути к югу от города, из Рима прискакали парламентарии. Они напомнили Гнею о его римских предках и умоляли повернуть армию назад. Гней отнесся к ним с презрением, но позволил вернуться в Рим целыми и невредимыми.
– Тот факт, что римляне умоляют о мире, показывает, что они уверены в поражении, – сказал он Титу.
На следующий день прибыли еще два посла. Пыль от их колесницы висела высоко в неподвижном воздухе, и ее увидели задолго до того, как появилась возможность разглядеть парламентеров. Тит ахнул, когда увидел изможденные лица Аппия Клавдия и Постумия Коминия.
Оставив воинов позади, Гней выехал навстречу посланцам в сопровождении одного лишь Тита. Правда, в то время как Гней принимал официальные приветствия парламентеров, Тит держался в стороне, не желая смотреть в глаза своему тестю.
Коминий первым делом заверил Гнея, что его жена и мать пребывают в здравии и благополучии. Несмотря на измену Гнея, никто не мстил его семье, а теперь никто бы и не осмелился.