Дорсон с Пеннатом проводили Пинарию до входа в Дом весталок. Строение на диво оказалось в целости и сохранности, хотя двери были взломаны и криво свисали с петель. Пинария, трепеща, переступила порог. Дорсон хотел было последовать за ней, но она покачала головой.
– Нет, не входи. То, что я должна сейчас сделать здесь, необходимо делать одной.
– Но нет уверенности в том, что здесь безопасно. Я не могу оставить тебя, весталка.
– Не беспокойся обо мне! Неужели ты думаешь, что богиня так долго оберегала меня только затем, чтобы позволить какой-то беде случиться со мной здесь, в Доме весталок? Ступай, Дорсон. Оставь меня, чтобы я могла очистить дом до возвращения остальных жриц. Разве ты не горишь желанием посмотреть, что стало с твоим собственным домом?
Дорсон задумался:
– А ты, Пеннат? Куда ты пойдешь?
Пеннат пожал плечами:
– Пожалуй, схожу к дому моего старого господина, если от него что-нибудь осталось.
– Ну ладно, – сказал Дорсон.
На том они и расстались.
Спустя всего несколько мгновений после того, как Пинария переступила порог, у нее отошли воды, а потом начались схватки. Шатаясь, она побрела в свою спальню. Комната была грязной, постель в беспорядке, в ее отсутствие на ней спал какой-то галл. Накатила тошнота, но выбора не оставалось, и она повалилась на кровать.
Чуть позже, открыв глаза, Пинария увидела стоявшего над ней Пенната. В своем наполовину бредовом состоянии она решила, будто это образ, посланный Вестой ей в укор. Но юноша улыбнулся, и Пинария поняла, что он настоящий. Пеннат снял со своей шеи амулет и через голову надел на нее.
– Фасцин оберегает женщин при родах, – прошептал он. – Не беспокойся, Пинария! Я останусь с тобой.
– Но что ты знаешь о родах?
Он улыбнулся:
– Спроси лучше, чего я не знаю. Когда я был маленьким, я видел, как девушки-рабыни рожают бастардов моего господина, а став постарше, помогал повитухам, приносил и подавал все, что им требовалось. Я знаю, что делать, Пинария. Со мной ты будешь в безопасности, и ребенок тоже.
– Пеннат! Неужели ты никогда не перестанешь удивлять меня?
– Никогда! Я люблю тебя, Пинария.
– Это удивляет меня больше всего.
Роды были преждевременные, младенец родился маленьким, но здоровым. Он громко закричал, когда Пеннат поднял его, чтобы осмотреть. Потом он отдал его Пинарии, и она целый час держала малыша, прижав к себе.
Зимний день был коротким, и тени уже удлинялись. С улицы стали доноситься голоса. Первые изгнанники возвращались в город. В любой момент могли вернуться и весталки.
– Пеннат, что нам делать с ребенком?
– Он родился здоровым. А значит, боги хотят, чтобы он жил.
– Ты правда так думаешь?
– Я хочу, чтобы он жил, независимо от желания богов.
– Это святотатство, Пеннат!
Она покачала головой и выдавила печальный смех.
– Как нелепо говорить о святотатстве мне, только что родившей дитя в Доме весталок!
– Ты останешься здесь, Пинария?
– Мне некуда идти.
– Ребенок не может остаться здесь с тобой.
– Нет.
– Ты сможешь отказаться от него, Пинария?
Она неотрывно смотрела на дитя, держа его на руках.
– А куда ты хочешь унести его, Пеннат? Что ты с ним сделаешь?
– У меня есть план.
– У тебя всегда есть план, мой хитроумный Пеннат!..
Он мягко забрал у нее ребенка. Слезы текли по ее щекам. Она коснулась талисмана на груди.
– Ты должен забрать и его, для ребенка.
Пеннат покачал головой:
– Нет, Фасцин нужен тебе. Он отвращает сглаз и защитит тебя от подозрительности других весталок.
– Нет, Пеннат…
– Фасцин – это мой подарок. Пусть он напоминает тебе обо мне, Пинария, как напоминал мне о моей матери.
– Твоя мать умерла, Пеннат.
– Я тоже умер для мира, в который ты должна вернуться. Мы больше никогда не увидимся, Пинария, по крайней мере я так думаю. Мы никогда не будем вместе, никогда не произнесем слов любви. Но ты будешь знать, что наш ребенок, символ нашей любви, жив и здоров. Это я тебе обещаю!
Она закрыла глаза и заплакала, а когда открыла их снова, Пеннат и дитя исчезли. В комнате было темно. Время шло, и в конце концов снаружи снова стал пробиваться свет. Потом она услышала голоса, поначалу неразличимые, они приближались и становились громче. То были женские голоса, и в них слышалось сильное волнение.
Затем Пинария узнала голоса вирго максима и Фослии, громко выкликавших ее имя:
– Пинария! Пинария! Ты здесь?
Весталки вернулись.
– Расскажи-ка еще раз, где и когда ты нашел этого младенца? – хмурясь, спросил Дорсон.
– Вчера, в кустах, у развалин дома моего старого господина, – ответил Пеннат. – Очевидно, мать бросила его сразу после родов.
– И кто, по-твоему, может быть его матерью?
– Не из галлов, это точно. Ребенок слишком красив, чтобы быть галлом, как ты думаешь?
Дорсон внимательно осмотрел ребенка.
– Действительно, симпатичный малыш. И больно уж крохотный для галла! Выходит, это ребенок какой-то вернувшейся римлянки?
– Моя интуиция подсказывает это. Матери, несомненно, пришлось нелегко в изгнании, возможно, она лишилась мужа. Когда вернулась в город и увидела, что лишилась всего и даже родной дом сожжен или лежит в руинах, наверное, решила, что вырастить малыша ей не под силу. Вот еще одно страшное последствие нашествия галлов: женщины Рима настолько объяты страхом и неуверенностью, что бросают своих детей! А дитя чудесное, просто красавчик!
– Тебе, похоже, очень полюбился этот младенец, Пеннат.
– В нем есть нечто особенное. Разве ты не чувствуешь? По-моему, то, что мне выпало найти этого ребенка в тот самый день, когда ушли галлы и вернулись римляне, – это знак свыше, залог того, что город возродится заново, что его самые лучшие годы впереди.
– Странно слышать столь благочестивые слова от тебя, Пеннат.
– Я изменился после месяцев на Капитолии.
– Ты будешь свободным человеком, если я имею хоть какое-то влияние в этих вопросах. Ты сопровождал меня, когда я совершал жертвоприношение на Квиринале. Ты сражался рядом со мной, когда галлы забрались на вершину и напугали священных гусей. Ты в полной мере заслужил свободу, тем более что твой господин умер и больше не нуждается в тебе. Я собираюсь обратиться к его наследникам, заплатить им и позаботиться о том, чтобы они тебя освободили. Что ты скажешь на это, Пеннат?
– Боги, несомненно, благоволят мне, ведь я спас этого ребенка и получил обещание от тебя – и все это всего за два дня! Но…
– В чем дело, Пеннат? Говори!
– Если ты и вправду хочешь наградить смиренного раба за его услугу на Капитолии, у меня есть другая просьба. Не столько за себя – ибо кто я, если не порвавшаяся нить в великом ковре, сотканном парками? – но за этого беспомощного невинного ребенка.
Дорсон поджал губы.
– Продолжай.
– Какой мне прок от свободы? Предоставленный сам себе в таком опустошенном городе, простой малый вроде меня, скорее всего, умрет с голоду. Я бы предпочел, чтобы ты выкупил меня и оставил у себя как своего раба. Обещаю тебе, что каждый день буду стараться доказать свою полезность и оправдать твое доверие. Для меня честь быть рабом храбрейшего потомка храбрейшего римского рода. И если когда-нибудь, после многих лет верной службы, ты сочтешь уместным отпустить меня на волю, я буду с гордостью носить имя свободного человека, вольноотпущенника, которое чтило бы своего бывшего господина: Гай Фабий Дорсон Пеннат.
Дорсон вовсе не был неуязвим для лести, даже со стороны раба.
– Я понял тебя и буду рад выполнить твою просьбу. Ты будешь главным над всеми рабами в моем доме и моим доверенным другом.
– А еще, хотя я знаю, что это не совсем обычная просьба, я прошу, чтобы ты усыновил этого найденыша и воспитал как собственного сына, – выпалил Пеннат.
На лице Дорсона изобразилось изумление, но Пеннат гнул свое.
– Разве не было подобных прецедентов в древности? Ромул и Рем были найденышами, но великое наводнение, отхлынув, оставило их колыбель. Так и галльский потоп, схлынув с нашей земли, оставил этого ребенка. Фаустул усыновил близнецов и никогда не пожалел об этом, ибо того хотели боги. И ты, безусловно, не пожалеешь о том, что усыновил этого найденыша.
Дорсон поднял бровь. Почему Пеннат проявляет такой интерес к этому ребенку? Он утверждает, что видит в этом новорожденном знамение, но видеть знамение и склоняться перед волей богов совсем не в характере Пенната, если, конечно, пребывание в осаде на Капитолии действительно не преобразило его.
Куда более вероятна какая-то личная заинтересованность. Дорсон произвел в уме нехитрые арифметические действия. Оккупация и осада продолжались семь месяцев, нормальная беременность длится около девяти месяцев. Нетрудно предположить, что Пеннат наслаждался любовной интрижкой незадолго до прихода галлов, а потом, во время оккупации, оказался разлученным со своей возлюбленной – скорее всего, рабыней, но, может быть, и свободной женщиной, возможно даже высокого происхождения. И вот, спустившись с Капитолия, Пеннат узнал, что стал отцом новорожденного. Мать, рабыня она или свободная, почувствовала необходимость избавиться от ребенка, и теперь хитрый раб хочет таким способом сделать своего незаконного отпрыска сыном Фабия!
Дорсон почувствовал подступающий гнев и совсем уж было решил потребовать от Пенната раскрыть всю правду. Однако боги выражают свою волю неисповедимыми путями, используя в качестве слепых орудий и сомневающихся, и неверующих, и даже рабов. Может быть, Пеннат и намеревался устроить судьбу своего ребенка, обхитрив нового господина, но не исключено, что на самом деле боги побудили обоих людей поступить именно так, как им, богам, было угодно.
Дорсон вспомнил долгую прогулку с Капитолия на Квиринал, когда позади него шел Пеннат. Сейчас при одном воспоминании об этой безумно опасной вылазке у него захватывало дух, но, с другой стороны, то было лучшее из всего, что он когда-либо делал. Этот поступок прославил его навсегда: имя его будут произносить с почтением до