ронниками, причем среди этих новоявленных сенаторов появились даже сыновья вольноотпущенников! Подобная деградация сената была бы немыслима во времена моего деда. К чему мы пришли!
– Времена меняются, родич, – заметил Кезон.
– И редко к лучшему! Как только укореняется радикальная идея, никто не может предсказать, насколько быстро и насколько далеко она распространится. Подумай, например, о должности консула. Очень долгое время на эту высокую должность могли претендовать только патриции, доступ к ней плебеям был закрыт. Исключительное право патрициев на консульскую должность стало традицией, которая в конечном итоге приобрела силу закона. Но так называемые реформаторы повели против этого борьбу, и пятьдесят пять лет тому назад им удалось провести закон, по которому один из двух консулов мог быть плебеем. «Это вопрос справедливости, – заявляли реформаторы. – Если плебей достаточно умен, чтобы быть консулом, то почему бы и нет?» Но это было только начало. Тридцать лет тому назад реформаторы приняли еще один закон, и по этому закону один из консулов должен был быть плебеем! К чему это приведет? Подобные перемены всегда происходят благодаря таким смутьянам, как Аппий Клавдий, баламутящим чернь и позорящим патрицианскую кровь. Клавдий – опасный человек. Тебе лучше держаться от него подальше.
Кезон вздохнул:
– Достойный Квинт, постарайся меня понять. Я полностью разделяю твои политические воззрения, да и как могло быть иначе – ведь именно эти идеи с детства внушал мне отец. Но так же как мне удалось убедить отца разрешить работать у Клавдия, я надеюсь, что смогу убедить тебя снять свои возражения. У меня нет ни малейшего намерения помогать или содействовать Аппию Клавдию в каких бы то ни было планах по возмущению черни или приобретению простонародьем дополнительных прав. Но акведук и новая дорога будут построены, несмотря на твои возражения, и я хочу принять участие в их строительстве. Это даст мне полезный опыт и знания, а если, как ты говоришь, такие проекты способны приносить еще и политические плоды, то непонятно, почему пожинать их должен только Клавдий. Почему Фабию нельзя поучаствовать в этом изнутри, изучить, как все это работает? Понятно, что сейчас мне до Клавдия далеко, но в предстоящие годы дорог и акведуков наверняка будет строиться все больше и больше, и почему бы во главе такого строительства, со всеми вытекающими из этого выгодами, не оказаться Фабию?
Квинт покачал головой:
– Ты избрал опасный путь, Кезон. Строительное дело и механика – умения полезные, тут спорить не о чем. Но Клавдий – человек хитрый, коварный, умеющий привлекать сторонников. Он может внушить тебе свой образ мыслей.
– Уверяю тебя, родич, ничего такого не произойдет. Тебя успокоит, если я пообещаю тебе, что не выучу ни одного греческого слова? Это будет легкое обещание, поскольку я все равно, похоже, неспособен их запомнить.
Квинт выдавил слабую улыбку.
– Кезон, Кезон! Ладно. Раз уж ты добился согласия своего отца, я возражать не стану, по крайней мере публично. Буду держать рот на замке и надеяться на твой трезвый ум.
Он бросил взгляд на восковые персоны в нишах.
– Всегда помни своих предков, Кезон, и сохраняй достоинство твоего имени!
Не помедлил ли он снова, когда перевел взгляд с лиц покойных Фабиев на лицо Кезона, явно не отмеченное чертами фамильного сходства?
– Но я попросил тебя прийти по другой причине, – сказал Квинт. – У меня есть кое-что для тебя, если, конечно, ты еще заинтересован. Пойдем со мной.
Кезон последовал за ним в комнату, где стены были уставлены книжными шкафами, набитыми свитками. На столах лежали развернутые для прочтения документы, уголки которых придавливали специальные грузы. Библиотека Квинта Фабия была меньше, чем библиотека Аппия Клавдия, и, главное, совершенно иной по содержанию. Здесь невозможно было найти греческого текста или тома, относящегося к истории иноземных народов. Все документы в библиотеке Квинта Фабия касались юридических вопросов, прав собственности, денежных сделок, семейной истории или генеалогии.
– Ты, помнится, высказал интерес к материалам того давнего расследования, которое я проводил в качестве куриального эдила в связи с массовыми отравлениями. Оказалось, они несколько разобщены, но мне удалось собрать их в одном месте.
Квинт указал на кожаный тубус, куда было вставлено множество свитков, свернутых вместе.
– Вот все, относящееся к этому делу. Конечно, я понимаю, что твоя учеба у Аппия Клавдия занимает все твое время и внимание…
– Отнюдь, достойный Квинт! Я весьма благодарен за то, что ты не забыл о моем интересе к этому делу и взял на себя труд подготовить для меня документы.
На самом деле увлекшийся работой у Клавдия Кезон совершенно позабыл разговор об отравлениях, но вряд ли ему стоило говорить об этом. Другое дело, что желания корпеть над документами здесь, в библиотеке Квинта, у Кезона не было. Ему не терпелось попасть домой и взяться за полученное от Клавдия задание: расчет секции акведука.
– А можно я возьму это с собой, чтобы изучить не спеша?
Квинт нахмурился:
– Обычно я не разрешаю выносить документы. Некоторые из них содержат щепетильную информацию, многие просто незаменимы. Но… почему бы и нет? Я прошу только, чтобы ты был очень осторожен с ними и вернул в положенный срок. Надеюсь, они дадут тебе представление о задачах и обязанностях, которые неразрывно связаны с любой магистратской должностью. Служение обществу требует от человека многого, но приносит удовлетворение и вознаграждается почетом. Ты должен подумать о своем будущем, Кезон: не стоит ограничивать свои амбиции той работой, которую ты делаешь для цензора.
– Это очень любезно с твоей стороны, достойный Квинт. Я почитаю их сегодня же вечером.
В ту ночь Кезон так и не добрался до документов Квинта: допоздна, в мерцающем свете свисавшей с потолка лампы в виде головы гидры, он засиделся за работой и, лишь вконец вымотавшись, рухнул в постель.
Однако то ли потому, что перетрудился и забил голову цифирью, то ли потому, что неодобрение старшего родича подействовало на него сильнее, чем он думал, сон его оказался беспокойным.
Во сне Кезон снова очутился в передней дома Квинта, один, если не считать бюстов предков в нишах. Но на сей раз эти бюсты вытаращились на него, моргая, насупили брови, а потом заговорили едкими, злобными голосами:
– Он не из наших.
– Кто он?
– Откуда он взялся?
– Кто знает, что за кровь течет в его жилах?
– Может быть, он отпрыск галла?
– Гнусный мерзавец, плод изнасилования!
– Осквернение!
– Грязь!
– Мерзость!
– Кровь благородных Фабиев можно проследить назад на столетия, но это существо взялось ниоткуда.
– Он как муха, что взлетает с навозной кучи!
Кезон выбежал из комнаты и вдруг оказался на Форуме: отец вел его на Ростру. Огромная толпа собралась перед помостом, чтобы послушать, что он будет говорить, но, открыв рот, юноша понес такую невнятицу, что его подняли на смех. Причем головы смеющихся были из воска, как бюсты Фабиев.
Он сбежал с Ростры, побежал к дому Аппия Клавдия. Цензор тепло приветствовал его, не заметив, что юноша расстроен. Развернул карту, на которой был обозначен курс акведука. Линия, направленная к Габии, сбегала с карты в серое ничто.
– Но где же источники? – спросил Кезон.
– Ну, об этом не беспокойся, – сказал Клавдий. – Я знаю, откуда поступит вода. Чего я не знаю, молодой человек, так это откуда взялся ты!
Неожиданно цензор воззрился на Кезона столь же хмуро и сурово, как бюсты в передней у Квинта.
Проснулся Кезон в холодном поту.
Лампа все еще горела. От усталости он забыл погасить крохотные стебельки пламени, которые танцевали на выступающих язычках каждой из голов гидры. Отчаянно желая хоть как-то отвлечься, он потянулся к тубусу, полученному от Квинта, извлек первый пергамент, развернул и погрузился в чтение. Поскольку то был не полный отчет о расследовании, а просто подборка материалов, разрозненных, как элементы головоломки, содержимое тубуса давало пищу для ума. Радуясь, что это помогает ему забыть кошмар, Кезон засиделся за пергаментами чуть ли не до рассвета.
В последующие месяцы жизнь Кезона приобрела вполне устраивавший его упорядоченный характер. Он усердно трудился под началом Аппия Клавдия, осваивая основы строительной науки и узнавая все больше о великой дороге, которой предстояло войти в историю под названием Аппиева дорога, и об удивительном водопроводе – Аппиевом акведуке. Он вникал во все подробности и сам участвовал во всех работах – и простейших, и сложнейших: от рытья канав до расчета объема воды, протекающей по данному участку акведука в единицу времени.
Ему даже удалось выучить греческий алфавит и запомнить некоторые греческие слова, но всякий раз, когда Клавдий давал ему задание перевести с греческого отрывок о гидравлике или механике, он заходил в тупик.
– Одно ясно, – с досадой бросил однажды Клавдий, – в тебе нет ни капли греческой крови!
Это замечание, хотя совершенно невинное, изрядно подпортило Кезону сон новой серией ночных кошмаров.
К вечеру, после долгого дня, наполненного усердным трудом, как физическим, так и умственным, Кезон с нетерпением ожидал семейного обеда и возможности расслабиться в саду, а потом провести часок за чтением документов, которые дал ему Квинт. Он находил немалое удовольствие в том, что просеивал, как сквозь сито, признания отравительниц, списки и памятные заметки, написанные рукой Квинта, официальные указы сената и консулов и прочие документы. Туманная ссылка в одном документе подталкивала его к поиску другого, а потом возвращала к одному из уже прочитанных ранее, который в свете новой информации воспринимался уже иначе. Оказалось, что расследование – сродни головоломке и, может быть, даже строительству: из разрозненных камушков и кирпичиков, путем подгонки одного к другому, подобно мозаике, складывалась все более связная картина событий.