Но большинство крестьян не было убеждено этими речами защитников Катилины и продолжало с сомнением качать головами. С одной стороны, уже слишком много дурного они слышали о Катилине, и им не верилось, что все это можно было выдумать, а с другой – они слышали, а многие из них видели сами, что вокруг него, народного кандидата, всегда много толпилось людей совсем не из народа – разорившихся аристократов, молодых кутил или заведомых честолюбцев. Все они любили широко пожить, запутались в долгах, и проект прощения долгов, который предлагал Катилина, был для них выгоден. Это было вполне понятно, но крестьянам, привыкшим у себя в деревнях к простой и бесхитростной жизни, не нравилось, что тот, кто выставлял себя защитником народа, дружил с этими расфранченными и раздушенными людьми, одетыми всегда по последней моде, с завитыми бородами и длинными тщательно выглаженными рукавами.
Вот и теперь Катилина стоит недалеко от ораторской трибуны, окруженный этой обычной свитой из знатных молодых щеголей и время от времени перебрасывается с ними отрывочными замечаниями. Как и они, он щегольски одет, но, в противоположность этим молодым людям с потрепанными лицами и вялыми движениями, его внешний вид изобличает в нем человека с крепким здоровьем и сильными мускулами. Недаром про него говорили, что он мог проводить несколько ночей сряду без сна, что для него ничего не стоило в зимнюю стужу лежать на голой земле или целыми днями обходиться без всякой пищи. Подвижные черты его всегда бледного лица дышали неукротимой энергией; но временами они нервно подергивались и в такие мгновения приобретали несколько неприятный, даже отталкивающий вид; тогда и глаза его, обычно тусклые, загорались внезапным, несколько диким блеском, часто пугавшим его собеседников.
Катилина долго и сосредоточенно смотрел в наполнявшую площадь толпу; наконец он увидал находившуюся недалеко от него небольшую кучку крестьян, пришедших из отдаленных местностей Этрурии, которых он уже давно знал и сумел привлечь на свою сторону. Быстро распрямив свою согнутую до этого времени спину, он торопливой, решительной походкой подошел к ним и, окинув их острым взглядом, загоревшимся привычным для него странным блеском, тихо, но отчетливо отчеканивая каждое слово, сказал: «Это вы – Марк, Гай, Люций и Спурий? Помните ли вы свои обещания? Готовы ли вы на все?» – «Помним и готовы, – ответили те так же тихо, – но мы еще надеемся, что тебя выберут консулом и ты осуществишь свои намерения, не сходя с законного пути». – «Надейтесь всегда на худшее, – сурово и резко оборвал их Катилина, – и тогда никакое несчастие не застанет вас врасплох». Затем, смягчив несколько голос, он так же тихо и отчетливо сказал: «Нам предстоит тяжелая борьба, может быть, смерть; но лучше умереть с сознанием своего достоинства, чем жить в унижении, игрушкой в руках других. Не так ли, товарищи?» – «Так, – ответил один из крестьян, – мы готовы идти, куда ты прикажешь, вся наша надежда на тебя». «Надейтесь больше на себя, – снова резким и на этот раз несколько повышенным голосом, чтобы его слышали другие, сказал Катилина. – Ваше торжество зависит от вас самих. Нужно только решиться, а прочее сделается само собой. Можно ли мужественным и умным людям сносить, что нобили и всадники зарылись по горло в сокровищах и расточают их, срывая горы и вырывая пруды, подобные морям, а у вас нет средств и на самые действительные и крайние нужды; у них по несколько домов, а у вас и своего домашнего угла нет! Они украшают свои жилища картинами, статуями и дорогими вещами, во всем излишествуют, и все-таки не знают конца своим сокровищам, а у вас в доме – нищета, а вне дома – требования кредиторов! Мужайтесь же и помните, что смелым людям выпадает достойная награда!» Сказав эту маленькую, по-видимому заранее подготовленную, речь, Катилина той же быстрой и торопливой поступью, какой подошел к этрусским крестьянам, отошел от них; через минуту его глаза снова потеряли свой блеск, а лицо приняло прежнее выражение сосредоточенного и напряженного внимания…
В другом конце площади стоял Цицерон. Высоко подняв свою голову и красивыми складками подобрав белую тогу, он с плохо скрываемым торжеством смотрел на толпившуюся кругом него знать. Еще бы! Ему, безродному человеку, которого природные аристократы считали выскочкой и чуть не проходимцем, в этот день та же самая природная знать воссылала хваления и называла его своим спасителем; она забыла его острые насмешки и теперь, не надеясь провести в противовес Катилине и Антонию ничтожных кандидатов в консулы из своей собственной среды, сама умоляла его выставить кандидатуру и обещала с своей стороны всяческую поддержку, лишь бы только он защитил их собственность и их права от покушений катилинариев[7]. Заветная мечта Цицерона проникнуть в среду избранного общества, в круг высшей римской знати, до сих пор от него сторонившейся, теперь осуществлялась, и глаза его сияли гордым блеском удовлетворения. Он не сомневался в своем избрании. Ему было известно, что римская знать не поскупилась на подкуп избирателей в его пользу, но и помимо этого разве его имя мало говорит римскому народу? Ведь народ помнит в нем защитника Секста Росция из Америи, которого обвинял в отцеубийстве такой влиятельный человек, как Хризогон, вольноотпущенник Суллы, помнит, что он не побоялся мщения тогда еще всесильного диктатора за своего любимца; помнит народ и то, с каким смелым красноречием 10 лет спустя после этого Цицерон громил в своих речах корыстолюбивого и жестокого наместника Сицилии Верреса, унижавшего и разорявшего сицилийских жителей, и требовал для него примерного наказания, несмотря на то что на защиту его стала чуть не вся сенатская аристократия. Все это помнит народ, и многие будут голосовать за него и теперь, ожидая от него той же защиты народных интересов, что и в прежние годы…
Глиняная агитационная миска с именем Катилины внутри
Между тем среди толков и разговоров пришло время и голосования. Соискателями на консульскую должность выступили целых семь кандидатов, но, кроме Катилины, Цицерона и Антония, на остальных четырех народ мало обращал внимания. Все это были люди знатные, но совершенно незначительные, и, кроме немногочисленной кучки личных друзей и подкупленных избирателей, никто не собирался за них голосовать. Длинной вереницей потянулись избиратели через особые мостики в огороженное плетнем место, бросая при переходе через мостки в избирательный корзины навощенные таблички с нацарапанными на них именами кандидатов[8]. На этот раз голосование продолжалось долго, потому что велико было и число избирателей; когда все подали свои таблички, то еще дольше, как казалось утомленному народу, продолжался их подсчет в цензорском доме. Наконец, уже поздним вечером вышли глашатаи и громкими голосами объявили результаты голосования. Избранными оказались Марк Туллий Цицерон и Гай Антоний; Катилина не был выбран, получив только на несколько голосов меньше, чем Антоний, и от народной партии прошел только один, и притом наименее способный и влиятельный кандидат. Аристократия торжествовала, потому что ей было известно, как нетверд в своих взглядах Антоний и как легко было склонить его обещанием выгод в противоположную сторону. Но и народ был доволен, надеясь, что Цицерон будет его защищать по-прежнему. Он верил в Цицерона и думал, что он вместе с Антонием приложит все усилия к тому, чтобы поправить бедственное положение городских и сельских жителей; поэтому-то избрание Цицерона в консулы народ приветствовал бурными криками восторга; имя Цицерона повторялось присутствовавшими так много раз, что сам народный избранник позднее с торжеством говорил: «Меня провозгласил консулом не только голос глашатая, но и голос народа римского».
Прошло после этого несколько месяцев, и наступило время, когда вновь избранные консулы должны были вступить в свою должность (избрание в консулы обыкновенно происходило в июне, но избранные лица получали власть и полномочия консулов лишь с 1 января следующего года). Все это время народ продолжал волноваться, и среди него шли всевозможные толки. Одни, как и в день выборов, по-прежнему надеялись, что Цицерон окажется настоящим народным консулом и поможет народу поправить его дела; но другие горячо им возражали: «Разве вы не видите, – говорили они, – чем стал теперь Цицерон и чего можно ждать от него народу? Ведь на выборах за него голосовала вся знать, и теперь он будет только о том и думать, как бы ей отплатить за свое избрание. Нет ничего в мире, что он ценил бы выше славы, а теперь он понял, что знатные люди и богачи с тысячами их клиентов и прислужников, с влиянием, каким они пользуются на народ, с уважением, какое до сих пор возбуждают славные дела их предков, скорее сумеют возвеличить и прославить его имя, чем толпы римских граждан, полунищих и бессильных, готовых во всем следовать за своими вождями. Слышали ли вы, что ему уже удалось уничтожить противодействие Антония тем, что он уступил без жребия этому задолжавшему человеку доходное наместничество в Македонии? И теперь вы увидите, что, правя без помехи, Цицерон поведет дело так, что год его консульства будет торжеством не народа, а аристократии».
Такие толки шли среди народа, и все возраставшее народное волнение предвещало, что год будет очень неспокойным. Те из народа, которые разочаровались в Цицероне и не имели никаких надежд на него, с нетерпением ждали, что предпримет Катилина. Но Катилина как-то стушевался, и в течение целого ряда месяцев в Риме о нем почти ничего не было слышно. Ходили только неясные слухи, что он в это время много ездил по Италии, вступал в разговоры с сельскими жителями и склонял их на свою сторону, но определенного про него никто ничего не знал. На время внимание народа даже привлек на себя другой деятель. Это был один из вновь избранных народных трибунов Публий Сервилий Рулл, который предложил новый закон о наделении бедных римских граждан землей. По этому закону предполагалось скупить земли у всех желающих их продать, а деньги для покупки земли взять из государственных доходов Рима – из налогов на провинциальных жителей, из военной добычи и т. п. Проект Рулла возбудил в народе очень большие ожидания; как будто бы снова возрождались времена Гракхов, и обезз