рху крышу дома покрывал навоз, наваленный сюда для тепла; кругом хижины на изгороди усадьбы торчали черепа убитых зверей, которые посвящались разным богам и служили хозяевам защитой от злых сил. Тянувшиеся кругом поля обрабатывались рабами, поставлявшими известное количество сбора хозяевам и несшими все труды по полевым работам, за что имели свои небольшие участки, где жили своими семьями.
Подъехавшие всадники заметили, что заколосившиеся всходы не сулили большого урожая[39], и один из дружинников, смеясь, сказал, что все равно хозяин скоро покинет эту усадьбу и посвятит себя богу войны.
На дворе у тенктерского вождя шла хлопотливая хозяйственная жизнь: старая бабушка сидела со своей пряжей под дубом, а около нее валялись на земле маленькие белоголовые ребята, играя с желудями, которые усердно тут же жевали и свиньи. С распущенными волосами, в суровой рубахе, с озабоченным лицом хозяйка дома вместе с дочерью-подростком скоблила соль с обгорелой головешки[40]. Только хозяина дома не было видно среди домочадцев; должно быть, он лениво лежал в хижине на звериной шкуре близ очага; он, как и все германцы, презирал домашний труд: к чему ему было зарабатывать потом то, что он мог добыть кровью!
Однако топот коней и раздававшиеся восклицания домашних вызвали и его наружу; накинув плащ, он подпоясал свою холщовую рубаху поясом с висящим на нем мечом, вышел за дверь хижины и с приветливым видом пошел навстречу гостям. Гость и всегда-то у германцев священная особа, а такие гости, как вооруженные батавы со своим вождем, особенно были приятны хозяину.
Хозяйка тотчас же стала хлопотать об угощении дорогих посетителей, которые, вероятно, привезли хорошие вести. Дикая радость осветила черты лица германки, когда она подумала о возможности войны; она чувствовала, как это будет приятно богам, и надежда на победу заставляла ее ликовать бурным весельем. Через час пирушка была в полном разгаре.
Хозяйка собрала все, что было у ней запасено лучшего и отборного; тонкостей кулинарного искусства германцы не понимали и не требовали от своих жен: лишь бы всего было вдоволь. На столе красовался золотистый мед, стояли большие глиняные кувшины с козьим молоком; приправой к ячменному хлебу служило свежее масло; жареные куры и ветчина на деревянных подставках дополняли эту еду; в серебряных кувшинах, в изогнутых рогах были поданы вино и напиток из ячменя[41]. Кроме того, мальчики принесли из леса свежих орехов, ягод и съедобных трав. Гости расположились кто на скамьях, кто – на звериных шкурах; разговор шел серьезный: батавский вождь предлагал тенктерам присоединиться к Цивилису, рисовал перед хозяином выгоды похода, возможность большой добычи, восхвалял характер Цивилиса. Тенктерский вождь воодушевился: его свирепые голубые глаза горели огнем воинственного задора; сонная вялость пропала; могучее тело просило привычной и любимой военной утехи. Он стал соображать вслух, кто из соседних тенктеров-вождей отличается большой отвагой и у кого какая дружина; он здесь же решил, оповестив всех родичей своей деревни, собрать совещание в заповедной роще.
Гостеприимная хозяйка щедро оделяла гостей лучшими кусками, молодежь молча и почтительно внимала разговору вождей; но под влиянием вина языки развязались у всех: вскоре дикая могучая песнь огласила воздух; потрясая фрамеями, вскочили молодые батавы; волосы их развевались, как конская грива, глаза сверкали; воткнув свои мечи острием вверх, они с азартом понеслись в военной пляске, ловко лавируя между мечами.
Сытые и усталые, растянулись гости и хозяин тут же, под открытым небом, на звериных шкурах – охотничьих трофеях хозяина. Им снилась война, и свирепые вскрикивания сонных прерывали ночную тьму; да из ближайшей рощи доносилось ржанье коней, которые, казалось, тоже чуяли близость военных событий. Позже всех заснула ушедшая в дом хозяйка, предварительно оправив потухающий огонь в очаге.
Луна высоко поднялась над заповедною рощею; неверный лунный свет таинственно проникал в глубины леса, в темных провалах которого мелькали горячие глаза дикого зверя, и жутко кричала сова. Под обвешанной приношениями липой, посвященной богу Вотану, стоял в ожидании народа жрец; здесь будет принесена жертва незримым богам, покровительству которых отдается каждый, входящий в лес.
Сюда со всех сторон сходились темные фигуры в звериных шкурах с громадными деревянными щитами и неразлучными фрамеями в руках. Толпа росла и кольцом окружала стоявших под деревом вождей и жреца. В глубоком молчании выслушали все заклинания жреца; вольные германцы чтут и побаиваются жреца: ему принадлежит право следить за порядком собрания и наказывать дерзновенного, нарушающего священное дело совещания. Потом заговорили старшины и вожди; стоящие перед толпой, наполовину поглощенной тьмою леса, – они были озарены горящими головнями жертвенника и казались огромными великанами-властелинами.
Первым говорил посол от батавов; он рассказывал о своем могучем племени, о несправедливостях Рима, о славном вожде Цивилисе; говорил, что сотни его товарищей скачут к другим свободным германцам: друктерам, фризам и другим племенам; они наберут сильное войско, и Цивилис поведет всех за добычей и славой; а когда они оттеснят римлян, Цивилис обещает им устроить единое могучее царство германцев. Толпа диких тенктеров не все ясно понимала в речи батава, да это и не нужно было; был вполне понятен призыв к войне, а за что и с кем воевать – не все ли равно, лишь бы воевать! Воюющие заслужат милость богов, и в загробной жизни их ждут в награду опять веселые битвы. Оружие в знак согласия звучало непрерывно.
К вождям подошла группа молодых тенктеров, и те вручили им щиты и мечи, признавая их, таким образом, совершеннолетними, достойными носить оружие.
Когда поход был окончательно решен, толпа избрала из числа присутствовавших вождей одного главным предводителем – герцогом. Мигом дружинники окружили его, подняли на подставленных щитах высоко над народом и понесли его с громким кликами прославления. Собрание разошлось; все затихло; потревоженные звери спрятались глубоко в свои норы. Молчит темный загадочный лес.
Оба берега Рейна под Старым лагерем были в движении: германцы так раскинулись по обеим сторонам реки, что их казалось несметное множество. Сам Цивилис с отборным войском занимал середину. Батавские наездники носились по полям; вверх по реке плыли корабли. Отдельные племена германцев становились клиньями, состоящими из членов одного рода. Повсюду высились древки с изображениями зверей, принесенные сюда из священных рощ. С длинными белыми и рыжими волосами, с надетыми на голову мордами животных с рогами, в звериных шкурах, разукрашенные блестящими значками, вооруженные длинными пиками, стрелами, деревянными дротиками, костяным и роговым оружием, варвары представляли пестрый и свирепый вид.
Они уже давно стояли под римским лагерем и тщетно осаждали его; открытый бой им бывал больше по душе, а искусство осады им давалось плохо.
Большинство их стрел втыкались в башни и зубцы стен без всякого действия; с дикими воплями германцы бросались на вал, лезли по лестницам и с помощью товарищей, изображавших из себя «черепаху», но на них сыпались груды камней, летели колья, обитые железом, и дротики; достигавшие вершины свергались вниз ударами мечей и щитов; особенно же разрушительное действие оказывали римские метательные машины. Когда же варвары со своей стороны, подражая римлянам, строили машины; у них, по неуменью, получались такие безобразные сооружения, которые быстро разрушались легионерами.
По ночам варвары не оставляли своих наступлений; они раскладывали костры, жарили себе мясо, объедались и опивались вином, и разгоряченные бросались на приступ; германцев гибло несчетное множество, но урон не пугал их.
Позади варварского войска находились жены и дети со своими обозами; женщины прислушивались и приглядывались к тому, как шла битва, и в минуты ожесточения их дикие яростные вопли долетали до сражающихся.
На стороне римлян было прекрасное знание военного искусства, но их победе мешали многие обстоятельства: в крепости наступил голод, доходивший до того, что приходилось питаться собаками, крысами и даже кустарниками; но главное – в легионерах не было единодушия, не было воодушевления идеей служения родине. Находившиеся в лагере союзники-галлы давно уже лелеяли мечту об отложении от Рима, и пример германцев волновал их: они были уже готовы к измене. Римские легионеры тоже не знали хорошенько, продолжать ли им упорствовать в сопротивлении варварам: ведь Цивилис – союзник Веспасиана, и считать ли его действительным своим врагом? Напрасно лучшие римские военачальники негодовали и восклицали: «Неужели, если вас германцы и галлы приведут к стенам Рима, вы нападете с оружием в руках на ваше отечество?» Легионеры убили одного из таких полководцев за его речи. Часть солдат считали себя приверженцами Виттелия, но из Рима пришло известие о его смерти и о пожаре Капитолия. Мрачное волнение охватило легионеров; все предсказывали неминуемую и скорую гибель империи. Сюда доходила масса суеверных слухов: статуя Юлия-Кесаря на Тибрском острове в тихую ясную погоду перевернулась с запада на восток, в Этрурии заговорил бык, прорицатели везде говорили о наступающих тяжелых временах.
Вождь даков. Рельеф колонны Траяна. Рим
До крепости дошло известие и о том, что соседняя страна Галлия тоже восстала против Рима; находившееся в лагере галлы тотчас перешли на сторону германцев. Вскоре и легионеры послали к Цивилису послов с просьбою о пощаде. Несмотря на данное обещание пощадить их, Цивилис приказал избить всех выходивших из лагеря легионеров. Как дикие звери на добычу, с криками торжества ворвались варвары в лагерь, разграбили его до основания и, выйдя обратно, подожгли со всех сторон. Цивилис, отпустивший и выкрасивший себе в красный цвет волосы в начале войны