Уголок римской жизни, вдруг, как мираж, появившийся в пустынных и диких германских лесах! Но было одно, чем мстил первобытный лес новым покорителям: здесь люди были недолговечны, и у маленького городка было целых три больших кладбища! Кто пройдет по просторным, светлым и холодным залам современных римских музеев Трира, Майнца, Висбадена и Франкфурта, где в жуткой могильной тиши так гулко звучат шаги посетителя, того поразит количество мертвенно-серо-желтых надгробных плит. Полуразбитые и стертые, но старательно очищенные от многовековой пыли и грязи, они царят над всем, торчат из всех углов и самый музей обращают в какой-то жуткий склеп. Но подойдем поближе, всмотримся в полустертые надписи – и какой яркою жизнью, горячей волной живой мысли и горя брызнет навстречу с этих заснувших громад! «Телесфора и муж ее, родители, дочурке своей любимой (filiae dulcissimae)». Да, суров здешний климат, мало солнца, туманы и вечная сырость – и детская смертность, вероятно, была здесь весьма велика. «Юкунд, вольноотпущенник, Марка Теренция сын, скотопромышленник. Стой, путник! Прочти и узнай, как тщетна бывает злодею добыча его. Хотелось мне жить, но не выжил 30‑го года: убил меня в странствии раб, но и сам же он в быструю реку попал с похищенным стадом. Господин мой поставил мне памятник этот». В самом деле, привольно могли здесь жить крупные городские владельцы, распоряжаясь покорными рабами и вольноотпущенниками и великодушно ставя памятники по погибшим: но каково то было мелкому, бродячему, иногда, как видим, зависимому купцу? Сколько еще таких кровавых драм бывало в пустынных оврагах и лесах германской страны! «Азелион, военный трибун, командир конного отряда, начальник военных мастеров». Их много-много, безвестных и скромных солдат и офицеров, погибших в кровавых набегах и погромах. От иных и костей не нашли: «Марк Целий, – значится на одном раннем памятнике, – убит в Варовой битве. Пусть положат сюда, коль найдут, его кости».
Суровая жизнь и вечная опасность вели к суровым, беспросветным мыслям, и плохо верилось в прочность установившегося житья. В здешнем мире, казалось, нет правды и твердого счастья – и люди искали их в мире ином, в суеверных обрядах и в болезненной вере в полуведомых и странных богов. Ни один земледелец не забывал на своем участке поставить колонну, увенчанную статуей Юпитера – Гигантоборца. Великий бог с чертами не то сирийского Ваала, не то кельтского бога Солнца повергает и давит своей всепобедной колесницей косматого гиганта-германца. Другие, особенно солдаты, собирались на служение персидскому солнечному богу Митре. В потайных полутемных пещерах-святилищах (их в Ниде найдено целых три) стояли громадные каменные плиты с изображением этого вечно юного бога, вонзающего кинжал в спину могучего быка. Галльские друиды, германские кудесники и пророчицы бродили среди простого народа и поддерживали темные верования прежних лет. И люди, так хорошо подражавшие внешне римлянам, рядом с Марсом и Меркурием ставили в своих божницах Водана и Доннара, вооруженного могучим молотком; чтили кельтскую лошадиную богиню Эпону, Росмерту, богов-целителей Грануса и Сирону, Церкунна с оленьими рогами, еще какое-то трехголовое чудовищное божество. Крестьяне и солдаты даже римскую капитолийскую троицу: Юпитера, Юнону и Минерву, официальных богов Римского государства, подменили какими-то тремя «рожаницами» – прародительницами (Matronae) и усердно ставили им по римскому обычаю каменные алтари. Везде среди этого пестрого населения, под внешностью, напоминавшей цивилизованных римлян, скрывался истинно полупервобытный, напуганный дикой природой человек.
Надгробие Марка Целия
И надо сказать, его страхи и жуткия ожидания оправдались! Уже к концу II века из таинственной чащи германского леса выдвинулись в поисках земли и добычи новые племена алеманнов и франков, и вновь зашевелились смирившиеся было хатты. Одновременно с тем поднялись забитые крепостные крестьяне и стали устраивать погромы грознее германских. Вновь задвигались по границам римские отряды, лихорадочно воздвигались новые крепости, копались порубежные валы и рвы, а в иных местах воздвигались сплошные частоколы и каменные стены в десятки верст длиною. Арвальские братья вновь замолились в Риме «о благоденствии, победе и возвращении» (pro salute et victoria et reditu) ушедшего на войну с германцами императора (напр. Каракаллы в 213 г.).
Быстро пустела зарейнская страна, и только крепкие стены города Ниды спасали его от совместных иногда нашествий германцев и крестьян. Обугленные бревна, разбросанное оружие и человеческие кости, открытые теперь при раскопках под развалинами многих римских крепостей Таунуса (напр. Niederbieber, близ Кобленца), свидетельствуют, как кроваво кончали свое существование последние оплоты римлян за Рейном. И серым туманом расползались из германского леса все новые и новые толпы германских крестьян-поселенцев.
Мы не знаем, как погибла Нида. Известно лишь, что около 250 года все римские войска были стянуты на левую сторону Рейна, и была заброшена захиревшая и разгромленная область маттиаков. Покинутые и разбитые, остались лежать пустые развалины Ниды, застилаясь понемногу густыми слоями мха и пыли. Они надолго схоронились в землю, чуждые и ненужные среди этой опять крестьянской страны, где купец появлялся лишь редким гостем и где для торговли ему достаточно было простой холщовой палатки.
В провинциальной деревне конца II в
К. Успенский
В далекой Африке, на зеленом берегу тихой, полноводной Меджерды, впадающей в Тунисский залив, приютилась та безвестная деревня, в которой около 180 года произошли события, всколыхнувшие спокойствие самого императора Коммода, заставившие в самом Риме узнать о существовании этого захолустья и говорить об его жителях. Находилась она на земле Бурунитанского имения, одного из огромных имений, которые считались собственностью самого императора и которые сплошь, одно за другим, тянулись по плодородной Меджердской долине. В таких больших вотчинах, включавших в себя наряду с разработанной землей и значительные еще не тронутые пространства: пустыри, заросли, болота, хозяева их, т. е. по большей части сами императоры или крупнейшие римские сенаторы, уже во II в. вводили новые порядки. Раньше крупные помещики заводили у себя обширное хозяйство, пользуясь для этого рабами, которых можно было покупать дешево, так как каждая война приносила массы людей, захваченных в плен. Рабам не надо было платить: их нужно было только кормить, чтобы они оставались годными для работ. Но с ними трудно было справляться: рабы, жившие в каторжных условиях, выгонявшиеся на поля и виноградники в кандалах, под удары бичей, работали плохо. Надзор за ними доставлял немало хлопот. Да и доставать новых рабов становилось все труднее. И, чтобы иметь постоянно готовых рабочих, крупные владельцы привлекали к себе свободных людей: и соседних крестьян, и пришлецов издалека. Таких людей, нуждавшихся в земле и заработке, было повсюду немало, и они охотно шли и селились в больших имениях. Им отводили землю, позволяли обзавестись домом, огородом, скотом, предоставляли всякие льготы и удобства, за которые такой поселенец-колон обязывался нести известные повинности. Таким образом большое имение разбивалось на мелкие участки, на которых садились и работали крестьяне-съемщики. Последние, устроившись здесь, затратив труд на разработку отведенной им земли, оставались жить здесь навсегда, становились как бы принадлежностью имения. Жили же эти крестьяне-колоны чаще не в одиночку, отдельными хуторами, а целыми большими поселками. В конце II в., когда большинство огромных имений в провинциях перешло в обладание императоров, такие поселки крестьян и представляли собою то, что можно называть римской деревней. И в Бурунитанском имении, очень большом и благоустроенном, жило немало крестьян, рассаженных несколькими деревнями. Главная из них, самая многолюдная, похожа была на целый укрепленный городок. Высокая каменная стена с массивными башнями окружала ее и закрывала от взоров посторонних ряды каменных же, все одноэтажных домов с плоскими крышами и других построек… Здесь, в африканской глуши, никогда не было полной безопасности, постоянно можно было ждать набега кочевников с юга.
Из деревенских ворот, открытых настежь, тянется, ползет, как громадная змея, непрерывная вереница нагруженных телег, запряженных мулами и волами. Скрипят колеса, щелкают бичи, свистят и гикают погоняющие их люди. Но в этом гаме и шуме нет радостного оживления. Сегодня назначенный день для взноса тех продуктов, которыми по уставу имения крестьяне обязаны владельцу имения, т. е. самому императору. Конечно, принимать и проверять эти взносы будет не сам «господин», а его управляющий, прокуратор, поставленный над Бурунитанским имением и живущий в роскошном дворце, – там, на «господском дворе», также окруженном высокой каменной стеной, как крепость.
Мозаика с изображением римской усадьбы
Неохотно, хмуро двигаются туда крестьяне, зная по опыту, что и сейчас, как всегда, начнутся прижимки и обсчитывания, произойдут различные неприятности. Понятное дело, где же тягаться с управляющим? Его и рукой не достанешь. Он лично известен самому императору. Перед ним здесь, в провинции, все, даже сам наместник, заискивают и трепещут. В имении он что хочет, то и делает, и пожаловаться на него некому. А тут вместе с ним действует и еще одно лицо, «к о н д у к т о р» – тоже съемщик и арендатор в императорском имении, но только особого рода. То был очень богатый всегда человек – кто говорил, из важных чиновников, кто – из разжившихся крестьян. Он арендовал у императора все имение целиком: и с господским двором, и усадьбой, и всеми крестьянами, которые жили и работали здесь. Правда, он был не хозяин, не мог согнать крестьян с отведенной им земли, но все-таки выходило так, что колоны считались снимавшими свои участки как бы уже у кондуктора – и ему обязаны были платить свои обычные оброки. Император охотно уступал свои земли богатым, денежным людям, потому что они платили хорошо и исправно и давали обещание улучшить хозяйство в имении. Но для крестьян приезд такого предпринимателя был обыкновенно большим несчастием. Кондуктор – оборотистый и прижимистый делец, спешил извлечь выгоды из взятого дела и мало церемонился с крестьянами. Поселившись в «господской усадьбе», он здесь, в далекой Африке, чувствовал себя настоящим хозяином поместья, распоряжался и повелевал, как сам господин. И его хищная рука круче и тяжелее надавливала на крестьян, чем даже чиновничья рука управляющего. Кондуктор не уговаривался с ними и смотрел на них как на доставшихся ему рабочих, обязанных платить ему и трудиться на него.