сли бы только он не был сыном того самого Гелиодора, который достиг начальствования над Египтом благодаря своему ораторскому искусству.(3) Кассий, однако, допустил ужасную ошибку, введенный в заблуждение Фаустиной (она была дочерью Антонина Пия), которая, решив, что ее пораженный болезнью муж вот-вот умрет, испугалась, что власть перейдет к кому-нибудь другому, поскольку Коммод был и слишком юн, и простодушен, и что ей придется стать частным лицом, и поэтому втайне уговорила Кассия приготовиться к тому, чтобы, если что-то случится с Антонином, и ее взять в жены, и императорскую власть приобрести. 23(1) Итак, пока он обдумывал, что предпринять, ему пришло известие, что Марк скончался (в подобных обстоятельствах положение дел всегда представляется хуже, чем оно есть на самом деле), и он сразу же, не дожидаясь подтверждения этой вести, заявил о своем притязании на власть на том основании, что он будто бы уже был избран воинами, которые находились тогда в Паннонии.(2) И несмотря на то, что ему вскоре стала известна вся правда, он тем не менее, раз уж ринулся вперед, не свернул с пути, но в короткое время овладел всей областью к югу от Тавра и стал готовиться к тому, чтобы добиться власти вооруженным путем.
(3) Марк, узнав о его восстании от наместника Каппадокии Вера, до времени скрывал это известие; но, так как воины были сильно возбуждены слухами и без конца их обсуждали, он собрал их вместе и произнес речь следующего содержания.
24(1) «Не для того пришел я к вам, соратники, чтобы выразить свое негодование, но чтобы оплакать свою судьбу. К чему гневаться на божество, которому всё подвластно? Но тем, кто вопреки справедливости терпит несчастье, пожалуй, нельзя не печалиться; и я нынче нахожусь именно в таком положении. Разве не ужасно, что на нас обрушивается война за войной? Разве не чудовищно, что мы оказываемся втянутыми еще и в междоусобную брань?(2) Но разве оба эти бедствия по своему ужасу и чудовищности не превосходит такое зло, как отсутствие в людях верности, то, что заговор против меня составлен любимейшим моим другом и я против воли оказался вовлечен в борьбу, не допустив ни беззакония, ни ошибки? Какая доблесть, какая дружба еще будет считаться надежной после того, как мне пришлось это испытать? Разве не погублена верность, не погублена добрая надежда?(3) Если бы опасность грозила только мне одному, я не придал бы этому никакого значения (ведь очевидно, что я не рожден бессмертным), но, поскольку налицо государственная измена, или, скорее, открытый мятеж, и война в равной степени касается нас всех, я бы хотел, будь это возможно, вызвать сюда Кассия и спор между нами передать для суда вам или сенату;(4) и я с радостью уступил бы ему верховную власть без борьбы, если бы было решено, что это послужит на благо государства. Ибо только ради государства я продолжаю переносить тяготы и опасности, лишь ради него столько времени провел я в этих краях за пределами Италии, несмотря на свои уже преклонные лета и нездоровье, которые не позволяют мне ни пищу принимать без страдания, ни спать без мучений.
25(1) Но, так как Кассий никогда не согласится на это — ведь как сможет он поверить мне после того, как сам проявил по отношению ко мне такую неверность? — вы, соратники, должны сохранять твердость духа. Ибо ни киликийцы, ни сирийцы, ни иудеи, ни египтяне никогда не были и никогда не будут сильнее вас, даже если они соберут под свои знамена бойцов во столько же тысяч раз больше, чем вас, во сколько у них сейчас меньше.(2) И очевидно, что в нынешних условиях даже самого Кассия, каким бы превосходнейшим военачальником при всех своих многочисленных успехах он ни казался, не стоит принимать в расчет: ведь ни орел во главе галок, ни лев во главе оленят не является достойным противником; что же касается войны с арабами и парфянами, то не Кассий, а вы положили ей конец.(3) Кроме того, пусть даже и принадлежит ему слава одержанных над парфянами побед, у вас есть Вер, который не только ничуть не уступает ему, но и превосходит его и добился еще больших успехов и приобретений. Однако возможно, что Кассий уже раскаялся в содеянном, узнав, что я жив, ведь он поступил так, как поступил, только потому, что думал, будто я умер. Но даже если он всё еще продолжает упорствовать в своем начинании, всё равно, как только он узнает о нашем приближении, он, несомненно, одумается как из-за страха перед вами, так и из стыда передо мной.
26(1) Итак, соратники, одного только я боюсь — буду с вами предельно откровенен, — что либо он сам лишит себя жизни, устыдившись показаться нам на глаза, либо это сделает кто-то другой, узнав, что я вот-вот приду и готов обрушиться на него.(2) Ибо тогда я лишусь великой награды как за войну, так и за победу, такой, какой ни один человек никогда не получал. Что же это за награда? Простить того, кто совершил несправедливость, остаться другом тому, кто попрал дружбу, сохранить доверие к тому, кто нарушил верность.(3) Вам, должно быть, это кажется невероятным, но вы не должны в этом сомневаться, ибо отнюдь не всё добро иссякло среди людей, но есть еще в нас остаток древней доблести. И если кто-то всё же сомневается в этом, то тем сильнее во мне желание, чтобы люди увидели исполнение того, в возможность чего никто не верит.
(4) Ибо единственной пользой, какую я мог бы извлечь из нынешних злосчастных обстоятельств, было бы то, что я сумел бы решить дело добром и показать всем людям, что даже в междоусобных войнах есть место для справедливых поступков».
27(1) С такими словами обратился Марк к воинам и об этом же написал сенату, никоим образом и ни в чем не обвиняя Кассия, но только все время называя его неблагодарным. И действительно, Кассий ни разу не допустил ни в речах, ни в письмах какой бы то ни было дерзости по отношению к Марку.
(1а) Готовясь к походу против Кассия, никакой военной помощи со стороны варваров, хотя многие спешили ее предложить, Марк так и не принял, заявив, что не следует варварам знать о возникших меж римлянами бедственных раздорах.
(2) Пока Марк готовился к междоусобной войне, одновременно поступили известия и о ряде побед, одержанных над различными варварами, и о смерти Кассия. На Кассия, шедшего пешком, напал центурион Антоний и внезапно нанес ему удар в шею, хотя и не смертельный.(3) Антоний, которого его конь по инерции увлек дальше, не довел дело до конца, так что Кассий, казалось, избежал гибели, но в это время декурион завершил то, что осталось несделанным. Отрезав своей жертве голову, они поспешили навстречу императору.
28(1) Марк Антонин был настолько опечален гибелью Кассия, что не мог даже заставить себя взглянуть на его отрубленную голову, но приказал ее похоронить прежде, чем убийцы приблизились к нему.
27(З2) Так был убит Кассий, грезивший об императорской власти на протяжении трех месяцев и шести дней; был также умерщвлен и его сын, находившийся где-то в другом месте. Марк, прибыв в провинции, присоединившиеся к мятежу Кассия, со всеми обошелся весьма милостиво, никого не предав смерти ни из простых людей, ни из знатных.
28(2) Из сенаторов, связанных с Кассием, он вообще никого не предал смерти, ни даже в оковы или под стражу не заключил и не стал судить собственным судом, но ограничился только тем, что отправил их на суд сената как обвиняемых в каких-то других преступлениях, назначив определенный день для рассмотрения их дел.
(3) Из прочих он осудил совсем немногих, кто был повинен в каких-то преступлениях, совершенных не только совместно с Кассием, но и по собственной злонамеренности. Об этом свидетельствует то, что Флавия Кальвизия, наместника Египта, он не казнил и не лишил собственности, но просто сослал на остров.(4) Записи же, относящиеся к этому делу, он распорядился сжечь, чтобы из-за них ему ничего не поставили в упрек, а всех, кто был с ним связан, простил.
29(1) Примерно в это же самое время рассталась с жизнью и Фаустина, то ли от мучившей ее подагры, то ли каким-то иным образом, дабы не быть уличенной в сговоре с Кассием. Однако Марк, не читая, уничтожил все бумаги, найденные в шкатулках Пудента, с тем чтобы не знать даже имен заговорщиков, которые что-то писали против него, и не проникнуться поэтому против своей воли ненавистью к ним.(2) Рассказывают также, что Вер, заранее посланный в Сирию, которую он получил в управление, уничтожил эти бумаги, обнаруженные среди личных вещей Кассия, сказав, что этим он, верно, доставит императору наибольшую радость, а если же прогневит, то лучше уж погибнуть ему одному, чем многим.
(3) Действительно, Марк питал такое отвращение к любому кровопролитию, что даже бои гладиаторов в Риме он обычно смотрел, когда они, как атлеты, бились без риска для жизни: он ведь никогда не давал никому из них острого оружия, но все они сражались тупым, как бы снабженным предохранительными наконечниками.
(4) И он был настолько далек от поощрения любого кровопролития, что хотя и приказал по требованию народа вывести на арену льва, приученного пожирать людей, однако не стал на него смотреть и не даровал свободу его дрессировщику, несмотря на весьма настойчивые призывы зрителей, но распорядился объявить через глашатая, что тот не сделал ничего, что заслуживало бы свободы.
30(1) Горько оплакивая кончину Фаустины, он в письме сенату просил, чтобы никто из тех, кто содействовал Кассию, не был предан смерти, как если бы уже в этом одном мог он найти некое утешение в своей скорби по Фаустине.(2) «Да не случится так, — говорил он, — чтобы в мое правление кто-то из вас был казнен по моему ли, или по вашему приговору». И в заключение он говорит: «Если же я не достигну этой цели, то это ускорит мою смерть». Вот до какой степени был он во всем чист душой, добр и благочестив, и ничто не могло заставить его поступить вопреки своей природе — ни злокозненность мятежных происков, ни предвидение повторения подобных же попыток после помилования мятежников.
Рис. Фаустина Младшая, жена Марка Аврелия
(3) Какой бы то ни было склонности выдумывать ложные заговоры и воображать трагедию там, где ее не было, он был настолько чужд, что прощал даже тех, кто совершенно открыто восставал против него и поднимал оружие на него и его сына, будь они военачальниками, правителями или царями, и никого из них не предал смерти ни сам, ни по решению сената, ни на каком бы то ни было ином основании.(4) Исходя из этого, я искренне убежден, что и Кассию он непременно сохранил бы жизнь, если бы захватил его в плен. Он ведь делал добро и многим убийцам, насколько это было в их, его самого и его сына, власти.