Римская история. Книги LXIV-LXXX — страница 34 из 49

(5) Однако этот человек, проведя семь лет в ссылке на острове, был потом отозван назад, стал первым египтянином, включенным в состав сената, и занял должность консула, не исполняя до этого, подобно Помпею, никаких других должностей.(6) А вот Цецилию Агриколе, числившемуся среди первых льстецов Плавциана и никем из людей не превзойденному в своей порочности и разнузданности, был вынесен смертный приговор; вернувшись домой, он вдоволь выпил охлажденного вина, разбил кубок, купленный за пятьдесят тысяч денариев, и, взрезав себе вены, умер на его осколках.6(1) Что же касается Сатурнина и Эвода, то тогда они были удостоены почестей, но позже были казнены Антонином. Когда мы собирались воздать Эводу хвалу в нашем постановлении, Север остановил нас, сказав: «Негоже, чтобы в вашем заявлении записано было что-то подобное об императорском отпущеннике».(2) И не только этому человеку, но и всем прочим императорским вольноотпущенникам не позволял он заноситься и важничать; и за это он пользовался доброй славой. Сенаторы, со своей стороны, провозглашая ему хвалу, однажды даже прокричали такие слова: «Хороши у всех дела, потому что ты правишь хорошо!»(3) Плавтилла и Плавций, дети Плавциана, были тогда оставлены в живых — их сослали на Липару, но при Антонине они погибли; впрочем, и покуда были живы, влачили они жизнь, полную страха, бесчисленных бедствий и лишений.

7(1) Сыновья Севера, Антонин и Гета, словно бы избавившись в лице Плавциана от надсмотрщика, пустились во все тяжкие. Они путались с женщинами и растлевали мальчиков, сорили деньгами, приятельствовали с гладиаторами и колесничими, состязались друг с другом там, где имели общие интересы, но ссорились там, где их устремления расходились,(2) ибо если один увлекался чем-то, то второй непременно выбирал прямо противоположное. В конце концов они затеяли друг с другом некое состязание, устроив гонки на упряжках пони, и соперничали столь сильно, что Антонин свалился со своей двуколки и сломал ногу.(3) Во время болезни и лечения своего сына Север не пренебрегал ни малейшей своей обязанностью, но вершил суд и занимался всеми делами, относящимися к власти. За это он удостоился похвал, а за умерщвление Квинтилла Плавциана — осуждения. Он предал смерти и многих других сенаторов, причем некоторых после того, как им должным образом в его присутствии предъявляли обвинения, давали возможность выступить в свою защиту и выносили приговор.

(4) Квинтилл, муж благороднейшего происхождения, в течение очень долгого времени входивший в число первых сенаторов, стоял тогда на пороге старости и жил в деревне, не вмешиваясь ни в какие дела и не совершая ничего противозаконного, но тем не менее стал жертвой доноса и был уничтожен. Итак, собираясь принять смерть, он послал за своим погребальным убором, который давно заблаговременно себе приготовил, и, увидев, что он истлел от времени, воскликнул: «Что это значит? Мы опоздали». Затем, воскурив ладан, он сказал: «Я молюсь о том же, чего пожелал Сервиан Адриану». Так он тогда умер; и были устроены гладиаторские бои, во время которых, помимо прочего, было убито десять тигров.

8(1) Вслед за этим была поставлена точка в деле Апрониана, которое даже как слух представляется невероятным. Поводом для обвинения послужило то, что кормилица Апрониана, как утверждали, однажды увидела сон, предвещавший ему императорскую власть, и, кроме того, его подозревали в применении магии ради достижения данной цели. При этом осужден он был в то время, когда занимал пост наместника Азии.(2) В зачитанных нам показаниях против него, которые были получены под пыткой, было записано, что, когда на допросе у одного свидетеля пытались выведать, кто передал сон и кто о нем слышал, тот отвечал среди прочего следующее: «Я видел, как заглянул какой-то лысый сенатор».(3) Услышав это, мы ощутили весь ужас своего положения. И хотя никакого имени ни осведомитель не назвал, ни Север не записал, все были настолько ошеломлены, что страх охватил даже тех, кто никогда не бывал в доме Апрониана, причем напуганы были не только те, кто вовсе не имел волос на голове, но даже люди с залысинами на лбу.(4) И хотя никто уже не был уверен в своей безопасности, кроме тех сенаторов, которые могли похвастаться густой шевелюрой, все озирались кругом, высматривая вероятных подозреваемых, и перешептывались: «Это, должно быть, такой-то», «Нет, такой-то». Не стану умалчивать и о том, что тогда случилось со мной, каким бы нелепым это ни показалось. Я пришел в такое смятение, что начал ощупывать волосы на своей голове.(5) То же самое происходило тогда со многими другими сенаторами. И все наши взоры были обращены к более или менее лысым, словно тем самым мы пытались убедить себя в том, что опасность угрожает не всем нам, а исключительно этим людям.

Так продолжалось до тех пор, пока не выяснилось, что тот лысый сенатор был одет в тогу-претексту.

(6) Как только мы услышали об этом обстоятельстве, наш взгляд застыл на Бебии Марцеллине, ибо он занимал должность эдила и был совершенно лысым. Поднявшись со своего места и выйдя на середину, он произнес: «Этот человек, конечно же, без труда опознает меня, если действительно видел».(7) После того как мы одобрили это предложение, был введен осведомитель, который, несмотря на то, что Бебий находился рядом, долгое время глядел по сторонам в поисках того, кого он должен был опознать, и молчал. Наконец, едва заметным кивком его направили в нужную сторону, и он указал на Бебия Марцеллина.9(1) Так Марцеллин был осужден из-за любопытного взгляда одного лысого человека и был выведен из здания сената, оплакивая свою судьбу. Пройдя через форум, он отказался идти дальше, но прямо здесь простился со своими детьми, которых было четверо, и произнес в высшей степени трогательные слова: «Одно только печалит меня, дети мои, — сказал он, — то, что я покидаю вас живыми».(2) Затем ему отрубили голову, прежде чем Север узнал о вынесенном ему приговоре. Однако справедливое отмщение настигло Полления Себенна, который допустил обвинение, приведшее к смерти Марцеллина. Он был выдан Сабином норикам, с которыми, будучи у них наместником, обходился отнюдь не по-доброму, и подвергся исключительному унижению;(3) мы видели его распростертым на земле и жалобно умоляющим о помощи, и если бы он не получил пощады благодаря своему дяде Ауспексу, то погиб бы жалкой смертью. Сей Ауспекс был человеком в высшей степени остроумным, речистым, презирал весь род людской, всегда был готов друзьям угодить, а недругам отомстить.(4) Передают множество его едких и остроумных изречений как по поводу разных людей, так и обращенных к самому Северу. Одно из них следующее. Когда император был записан в род Марка, Ауспекс сказал: «Поздравляю тебя, Цезарь, с тем, что ты обрел отца», как будто он до этого времени не знал отца в силу своего темного происхождения.

10(1) В это же время некий Булла, италиец, собрал разбойничью шайку почти в шестьсот человек и в течение двух лет подвергал Италию разграблению, несмотря на присутствие императоров и многочисленных воинов.(2) Ибо, хотя за ним гонялось множество людей и сам Север ревностно его разыскивал, он так и оставался неузнанным, даже когда его узнавали, ненайденным, — когда его находили, неохваченным, — когда его захватывали, — и всё это благодаря его щедрым взяткам и изворотливости. Он имел сведения обо всех, кто покидал Рим и кто прибывал в Брундизий, кто и в каком числе там находится и кто сколько с собой имеет.(3) Большую часть людей он, обобрав, тут же отпускал, а вот ремесленников удерживал на некоторое время и затем, воспользовавшись их мастерством, отправлял назад с подарками. Когда однажды двое членов его шайки были схвачены и их вот-вот должны были отправить на растерзание зверям, он пришел к тюремщикам под видом начальника своей родной области, которому-де требуются люди с такими приметами, и, получив их, таким образом спас своих сообщников.(4) Он также явился к центуриону, которому было поручено уничтожить его шайку, и, притворившись кем-то другим, сам сделал на себя донос, обещал центуриону, если тот последует за ним, выдать разбойника и так, под тем предлогом, что отведет его к Феликсу (это было другое прозвище, которым он пользовался), завел его в низину, поросшую густым кустарником, и без труда взял в плен.(5) Затем, облачившись в платье должностного лица, он взошел на трибунал, вызвал этого центуриона, приказал обрить ему половину головы и сказал: «Передай своим господам, пусть они кормят своих рабов, чтобы те не обращались к разбою». Действительно, в шайке у Буллы было очень много императорских вольноотпущенников, одни из которых получали маленькое жалованье, а другие и вовсе никакого.(6) Север, когда ему сообщили обо всех этих случаях, страшно разозлился при мысли, что в то время как в Британии руками других военачальников он ведет победоносные войны, ему самому в Италии оказался не по силам какой-то разбойник; в конце концов он послал трибуна из числа своих телохранителей с большим числом конных воинов, пригрозив ему страшным наказанием, если тот не доставит ему этого бандита живым. Итак, этот трибун, узнав, что разбойник состоит в связи с чужой женой, и обещав ей освобождение от наказания, убедил ее с помощью мужа оказать им содействие.(7) Благодаря этому тот был схвачен, когда спал в какой-то пещере. Префект Папиниан спросил его: «Почему ты стал разбойником?», на что тот отвечал: «А почему ты стал префектом?» И затем после соответствующего объявления через глашатая он был отдан на растерзание диким зверям, а его шайка была рассеяна — вот до какой степени вся сила этих шестисот человек заключалась в нем одном.

11(1) Север, видя, что его сыновья отклонились от должного образа жизни, а войска расслабились от праздности, предпринял поход в Британию, хотя и понимал, что он оттуда не вернется. Он узнал об этом прежде всего по звездам, под которыми родился (и которые он распорядился изобразить на потолках тех комнат во дворце, где он обычно вершил суд, с тем чтобы они были у всех на виду, за исключением той части неба, которая, как выражаются астрологи, «указывает на час», когда он появился на свет; эту часть