– Может, я… – предложила Айшат, не зная, что следует предпринимать для освобождения политзаключенных в Древнем Риме. – Может, подписать что-нибудь или засвидетельствовать?
– Да нет вроде, – озабоченно нахмурился Хромин. – Хотя черт его знает. Внутринний говорит, в доносе написано, что заговорщики прятали оружие и документы. Как думаешь, что имеется в виду…
– Да ничего он не прятал. – Чтобы лучше вспомнить, Айшат прикрыла глаза, а когда открыла, даже вскрикнула: – Ты с ума сошел вообще, да? Сейчас там речь дочитают, сюда побегут, а я в каком виде перед патрициями?
– А что это у тебя? – спросил Хромин неожиданно заинтересованным голосом. Он глядел на черный шелковый шнурок, скрывающийся под комбинацией девушки. – Что там, на шнурочке-то?
Айшат зарделась и потупилась:
– Это кулон… Как бы брошка… древнее произведение искусства, тут в подвале лежало.
– Ого, – сказал Дмитрий Васильевич, кладя ладонь ей на грудь и прослеживая путь шнурка. – Да это не кулон, а целый ключ от церковных врат.
– Зато необычно, – пожала плечами Айшат.
Среди странностей женской психологии следует отметить, что женщину всегда задевает, если самая прекрасная и оригинальная вещица, навешенная ею на себя, чересчур отвлекает чей-нибудь взгляд от красоты самой обладательницы. А Хромин буквально не отрываясь смотрел на плоский металлический предмет с прорезью, куда был продет шелковый шнурок. В жизни он не видел в менее подобающем месте обойму от пистолета Макарова.
– Пружинка, – прошептал Хромин, – пружинка.
– Что? – Айшат попыталась притянуть к себе его желтоволосую голову, но супруг отступил на шаг и поглядел так, словно снова очнулся на пыльной римской дороге и напрочь не понимает, кто эта полуголая девушка, норовящая его поцеловать.
– А куда, – осторожно, словно корнет Оболенский в присутствии поручика Ржевского, спросил он, – куда ты засунула ту пружинку, которую Плющ, помнишь, выудил из клепсидры внизу?
– Обратно кинула, – рассмеялась девушка, – часы идут, а что там внутри, его не касается. Может, так надо. Там еще разные железяки…
– Железяки! – воскликнул Хромин патетически. – Слушай, а пойдем-ка поглядим на эти железяки, Айшатка. Да ничего, не одевайся, мы мигом…
Как выяснилось, последние полтора часа они лезли на подземный утес, не утес даже, а целый пласт горной породы, вставший косо и образовавший пещеру, к которой примыкали и перед которой бледнели катакомбы, получившиеся из старых каменоломен. Андрей невольно подумал, что в такую пустоту может запросто рухнуть целый квартал Города, и в будущем римским строителям наверняка нелегко придется с постройкой многоэтажек и метро. Шутки стихли примерно на первой трети пути, весталки уже не мечтали вслух о сладости мести всему наземному миру вообще и его мужской половине в частности. Они лезли.
И хотя их бицепсы и квадрицепсы поражали силой и гибкостью, очень скоро то одна, то другая начинала тихо сопеть, как потерявшаяся в лесу девочка, размышляющая, реветь ли, если все равно никто не услышит. Не имеющие специальной спелеологической подготовки девочки стали уставать, а потом еще блондинка поглядела вниз и сказала: «Ой».
– Вниз не глядеть! – заорала тренерша и для убедительности рванула веревку, обмотанную вокруг шеи Андрея наподобие поводка.
– Вот ты мне позвоночник сломаешь, – без тени вежливости пообещал Андрей, – вот я вниз полечу вместе с тобой и со всем этим стадом, которое за нами лезет.
Примерно на половине дороги цепляющаяся за край какого-то карниза тренерша, стараясь не глядеть на Андрея, вытащила свободной рукой нож и перерезала сначала поводок, а потом и путы, оплетающие ему руки. Теперь он мог ползти по едва заметной тропинке сам, а вернее, с тем грузом, который навьючили ему на плечи. Вниз, если честно, смотреть не хотелось уже никому.
– Excelsior![34] – кричала где-то наверху Пульхерия. – Захватим город, три дня гуляем, вся косметика и мужики – ваши!
Рыжая весталка невесело усмехнулась Андрею и тут же, утратив бдительность, заскользила ногами вперед по кварцевому булыжнику с добрый грузовик величиной. Когда она проезжала мимо, Теменев вытянул руку и поймал ее за кожаный ремень.
– А-а-ст-а-а-рожнее! – попросила рыжая девушка, цепляясь за неровности почвы ногтями.
– Некуда! – рявкнул Андрей, чувствуя, что сам начинает скользить. Пошарив у того, что осталось отворота, нашел какие-то гужи, приторочившие его к рюкзаку, и оперативно развязал узел.
Рюкзак помедлил секунду, отделился от спины и ухнул вниз. Секунд десять Андрей прижимался к скале и с замиранием сердца ждал, не окажется ли, что был еще один ремешок, подлиннее, и набравшая скорость кладь сдернет его с этого насеста. Потом внизу грохнул взрыв. Весталки, растянувшиеся на узкой тропе, кто завизжал, кто ахнул, кто застонал.
– Все в порядке! – прокричал Андрей с ожесточением, и подземное эхо многократно повторило его слова. – Без паники! Просто этот козел-мужик уронил ваш рюкзак с селитрой и бертолетовой солью! Что возьмешь с убогого?
Дальше передвигались молча, время от времени то одна, то другая весталка протягивала руку, и Андрей затаскивал их на очередной уступ.
Наконец выбрались на наклонный, словно стол без ножки, каменный параллелепипед, который вдавался в глухую стену. Должно быть, когда-то здесь располагался целый подземный дворец, но в один сейсмически неблагополучный день рядом ухнули в недра мегатонны горной породы, прихватив с собой и половину зала для приемов. Оставшийся от зала пол съехал набок единым куском и повис над пропастью.
– Отсюда прямой путь на поверхность, – бодро сказала Пульхерия, разглядывая обрывок полуистлевшего пергамента. – Здесь крестик и написано «дверь».
Те, кто не лежали пластом, поглядели вокруг.
– Здесь не одна дверь, – заметил Андрей, пытаясь пересчитать все дверцы, калитки, решетки и изъеденные дубовым червем створки. – Как говаривал один эстонец: «Не имей сто рублей, а имей сто дверей».
– Если бы кто-то не уронил селитру, – заметила Феминистия, подергав несколько дверных ручек, и все с одинаковым успехом, – взорвать двери было бы проще простого.
Если бы у кого-то была нормальная карта, – возразил Андрей, – не пришлось бы взрывать все двери подряд. Это же явный подземный коллектор. Сюда идут коридоры со всего Города. Мы что же, все сто будем проверять?
– А если свечку? – робко спросила рыжая весталка, но блондинка потянула ее за ремень – молчи, мол, когда взрослые ругаются.
Пульхерия со все большим раздражением шагала от одной замшелой калитки к другой, отрывала ручки вместе с болтами и пинала покрытый плесенью металл сандалиями.
– Потому что кто-то очень любит запирать замки! – заводилась она с каждой новой дверью все больше и больше. – Потому что в мире, где правят насилие и похоть, все принято запирать на ключ!
– Нет, это потому, – объяснил Андрей, массируя шею, изрядно натертую поводком, – что запирай, не запирай, обязательно приходит добрая душа, которая собирается подарить миру любовь и чистоту, и приходит она с бертолетовой солью!
– А если свечку? – повторила рыжая погромче, глядя, что тренерша уже потянулась за кетменем, дабы ударить наглеца, осмелившегося перечить самой Феминистии.
На бедную девушку накинулись сразу все трое:
– Что – свечку? Какую еще свечку? Ты вообще думаешь, когда говоришь?
– Если свечку к двери. И если там есть куда… Тогда сквозняк… И видно будет…
Наступила пауза.
– Ну, как тебе женская логика? – торжествующе спросила Феминистия Андрея.
Тот молча высыпал из карманов десятка три неказистых, но вполне годных для освещения свечей, красных и желтых, которыми в достатке запаслись в подземелье.
– И так будет всегда? – с мрачной усмешкой пробормотал он, расставляя их перед дверцами и створками. Хватило как раз на все. – Давайте сюда лом, – потребовал Андрей, поглядев, как трепещет огненный язычок у перекошенной ржавой решетки.
Да, такого праздника Рим еще не видел. Все улицы запружены народом, площади подобны водоворотам, засасывающим к центру, где на возвышении спокойно стоит какой-нибудь легат и плавными жестами рук в перчатках развлекает толпу. Все ворота Города открыты, но никакой угрозы в этом не чувствуется: довольно взглянуть на многолюдную, горластую, доброжелательно улыбающуюся людскую массу, как становится ясно, что никакой супостат извне не только не причинит этим людям вреда, он просто не сможет сделать тут ни шагу, а его самого и не заметят, разве что похлопают по плечу, угостят пивом и вином, и вот нет врага, а есть гость Города.
Снопы, бывшие на повозках процессии, пошли по рукам, их передают друг другу над головами, крестьяне кивают друг другу, хотя не всегда понимают наречие чужой провинции, козы блеют, когда их подкидывают высоко в воздух, чтобы похвалиться густотой шерсти, упитанностью, размером вымени. А над улицей, перекинутая с крыши храма на фронтон библиотеки, колышется полоса парусины с надписью киноварью по белому: PRO CAESAR, PRO LIBERTATE, PRO PATRIA CERTAMUS![35]
Саня стоял, прислонясь спиной к какому-то монументу. Пока что с трибуны выступал Феодор, точнее сказать, он милостиво улыбался и поощряюще кивал, внимательно наблюдая, как несколько дюжих легионеров вспарывали мечами туго набитые мешки с мелкой разменной монетой и, зачерпывая ладонями, как воду, разбрасывали над головами близстоящих, стараясь не обидеть и оцепление. Народ рукоплескал щедрости нелюбимого богатея, хотя кое-кто и посвистывал, и кричал из задних рядов, что серебра маловато. Но Феодор не обижался и особенно крепко пожимал сам себе руку над головой, обращаясь к тем, кто стоял в отдалении.
Но вот все расступились, кто-то – почувствовав плечом древко копья, кто-то бессознательно, по привычке. В образовавшийся проход вступил невозмутимый Внутринний, держа высоко над головой запечатанный с обеих сторон свиток с посланием Луллы. Справа и слева от Делла шествовали личные телохранители, единственные, наверное, люди на площади, лишенные праздничных улыбок. Толпа качнулась к ним, от них и выдохнула единой грудью: