Римляне очень хорошо понимали, что важнейшим фактором вооруженной борьбы является моральный дух сражающихся, который, помимо всего прочего, определяется и тем, на какие ценности они ориентируются. «Чувство чести, – писал Вегеций (I. 7), несомненно, выражая распространенное мнение, – делает воина более подходящим, чувство долга, мешая ему бежать, делает его победителем». Ясно, что без выяснения духовных ориентиров римских легионеров невозможно понять, как и ради чего они воевали. Легион не был просто механической частью огромной военной машины, но представлял собой своеобразный социальный организм, состоящий из живых людей со своими взглядами, устремлениями и взаимоотношениями, которые, наверное, в неменьшей степени определяли его военную роль, чем организационная структура и вооружение.
Говоря о наиболее значимых военно-этических категориях древних римлян, в первую очередь следует назвать «доблесть» (virtus) и дисциплину, во многом определявшие специфику римской военной организации в целом. Именно римская virtus обусловливала особую состязательную агрессивность римских воинов в бою, а дисциплина выступала как сила, противоположная ей по своей цели, и была призвана сдерживать честолюбивые порывы отдельных бойцов[131]. С одной стороны, римляне всегда поощряли индивидуальную отвагу, искусное владение оружием и боевую агрессивность, ибо этого, как мы увидим ниже (главы 14 и 18), требовала римская тактика, основу которой составлял ближний бой на коротких мечах, предполагавший прежде всего высокую выучку и инициативу отдельного бойца. С другой стороны, римское военное искусство предполагало умение воина стойко держать свое место в строю, следовать сигналам и беспрекословно повиноваться приказам.
Надгробие Гнея Музия, аквилифера XV Сдвоенного легиона. Майнц
Римское понятие «доблести» было многозначным, указывая на совокупность нравственных достоинств человека, но в силу исторических условий развития Рима изначально оно было связано с храбростью, проявляемой на поле боя[132]. На это, кстати сказать, обратил внимание еще наблюдательный Плутарх, слова которого мы привели в эпиграфе к данной главе. В армейской среде акцент тем более делался на военном характере «доблести», которая практически отождествлялась с моралью как таковой, оттесняя на задний план даже такие понятия, как долг и служение отечеству. Воинская доблесть проявлялась прежде всего в единоборствах с неприятелями. Боевые награды у римлян, как отмечал еще Полибий (VI. 39), даются не тогда, когда воин ранил нескольких врагов или снял с них доспехи в правильной битве или при взятии города, но только тогда, когда враги убиты в отдельной стычке и «вообще при таких обстоятельствах, которые нисколько не обязывали отдельных воинов отваживаться на опасность и в которых солдаты… по собственному побуждению шли в дело».
Вместе с тем virtus и военачальников, и рядовых солдат отождествлялась у римлян с воинскими трудами, включая строительные работы, и со стойкостью в лишениях. Сравнивая характерные особенности македонского и римского войск, Ливий подчеркивает (IX. 19. 9), что с римским легионером никто не может сравниться в усердии и перенесении трудов. В речи Мария у Саллюстия (Югуртинская война. 85. 31–35) в контексте рассуждений о доблести перечисляются такие истинно воинские качества, как умение поражать врага, нести караульную службу, одинаково переносить холод, зной, голод и труды. Примечательно, что в стихотворной надписи, составленной одним центурионом III Августова легиона, особенно подчеркивается именно трудовая «доблесть воинов»: в 27 строках поэмы она упоминается целых семь раз, хотя речь идет всего лишь о ремонте ворот небольшой крепости, в которой отряд этого легиона нес службу (AE 1995, 1641)[133]. Иначе говоря, и в мирное время римские легионеры помнили о доблести и в ней видели источник своей славы и самоуважения. Ратный труд, каким бы он ни был, всегда ставился римлянами очень высоко. По словам прославленного древнеримского полководца времен Ранней республики Камилла, римляне побеждают прежде всего благодаря таким римским качествам, как доблесть, труд и оружие (Ливий. V. 27. 8).
Доблесть, неотделимые от нее воинская честь и слава были предметом ревнивого соперничества, которое активно использовалось и всячески поощрялось военачальниками, прежде всего с помощью разработанной системы наград и знаков отличия[134]. Именно к проявлению воинской доблести и к чувству чести в первую очередь призывают солдат римские полководцы в своих речах перед сражением. В речи Тита, приводимой в «Иудейской войне» Иосифа Флавия (III. 10. 2), отмечается, что римляне борются за более высокие блага, чем иудеи, сражающиеся за отечество и свободу, ибо для них превыше всего стоят слава и честь римского оружия. В другом месте своего труда (VI. 1. 5) Иосиф Флавий вкладывает в уста того же римского полководца пространное рассуждение о том, что смерть в бою почетна и сулит бессмертие: «Кому из доблестных мужей не известно, что души, отторгнутые от тела мечом в боевом строю, находят радушный прием в чистейшем из элементов – эфире и размещаются на звездах, являясь своим потомкам в лице благих духов и героев-покровителей…» Характерно, что Тит в данном случае призывает воинов взойти на стену, чтобы прославить себя, и делает особое ударение на доблести как таковой и ее достойном вознаграждении. У Тацита (Анналы. I. 67) другой римский военачальник, призывая воинов мужественно сразиться с врагом, напоминает им о том, что им дорого на родине, и о том, что является предметом их чести в лагере. В этих и подобных полководческих речах мотив почетной смерти ради отечества уходит на задний план или отсутствует вовсе, а главное ударение делается либо на героической смерти как высшем проявлении доблести, либо на воинской чести и славе как таковой, безотносительно к самопожертвованию ради отечества и государства.
Именно в боевой обстановке в полной мере разворачивается действительно бескомпромиссное, ревностное соперничество в храбрости, в котором участвуют и отдельные воины, и целые подразделения, и отряды разных родов оружия, и противоборствующие армии. Легион состязается в храбрости с легионом, легионеры соревнуются в храбрости со всадниками и пехотинцами вспомогательных отрядов, воины одного крыла – с воинами другого, новобранцы – с ветеранами, знаменосцы – со знаменосцами (Тацит. Анналы. III. 45), центурион – с центурионом (Цезарь. Галльская война. V. 44). Очень часто героическое деяние одного воина побуждает других подражать его доблести. В рассказе о высадке в Британии Цезарь приводит один примечательный эпизод. Когда солдаты не решались спрыгнуть с кораблей, страшась глубины моря, орлоносец Девятого легиона обратился с мольбой к богам, чтобы его поступок принес счастье легиону, и сказал: «Прыгайте, солдаты, если не хотите предать орла врагам; а я, во всяком случае, исполню свой долг перед республикой и полководцем». Бросившись с корабля, он пошел с орлом на врага и увлек за собой остальных воинов, которые, чтобы не навлекать на себя позора, устремились за ним (Цезарь. Галльская война. IV. 25). На вышеупомянутый призыв Тита откликнулся один из воинов по имени Сабин, в невзрачном теле которого, по словам Иосифа Флавия, обитала душа героя; он устремился на стену, и за ним последовали еще одиннадцать человек – «единственные, кто пожелал соревноваться с ним в храбрости» (Иосиф Флавий. Иудейская война. VI. 1. 6). В рассказе о другом эпизоде осады Иерусалима войсками Тита Иосиф Флавий рисует впечатляющую картину всеобщего соревнования: «Некое божественное воодушевление охватило воинов, так что, когда окружность будущей стены была разделена на части, началось соревнование не только между легионами, но даже между когортами внутри каждого из легионов. Простой воин стремился отличиться перед декурионом, декурион – перед центурионом, центурион – перед трибуном, трибуны стремились снискать одобрение военачальников, в состязании же между последними судьей был сам Цезарь»[135].
Набор наградных фалер из Лауерсфорта
Похожее соревнование устроил при осаде лагеря войск Вителлия под Кремоной Антоний Прим: он распределил участки вала и лагерные ворота между отдельными легионами, рассчитывая, «что соперничество заставит солдат сражаться еще лучше, а ему будет виднее, кто ведет себя мужественно и кто трусит» (Тацит. История. III. 27). Также Корбулон при взятии одной армянской крепости, призвав воинов покрыть себя славой и овладеть добычей, разделил войско на четыре части, определив каждой соответствующую задачу, в результате чего, по словам Тацита (Анналы. XIII. 39), соревновавшиеся между собой войска охватил такой боевой пыл, что в кратчайший срок и почти без потерь вражеская крепость была взята. Конечно, в подобных эпизодах соперничество подогревалось упованием на большую долю добычи, страсть к которой заставляла солдат забыть о смерти, ранах и крови либо даже видеть в своих же соратниках «скорее соперников в дележе добычи, чем союзников в борьбе» (Тацит. История. III. 26; 28; 60). Однако во многих случаях этому мотиву нисколько не уступает или даже выходит на первый план стремление к славе как таковой и желание не уронить воинской чести, проявить доблесть и снискать награды. Тот же Тацит (История. V. 11) пишет о том, что солдаты стали требовать штурма Иерусалима, так как им казалось недостойным ждать, пока осажденные ослабеют от голода, «и стремились к опасностям, движимые кто доблестью, многие же отвагой и жаждой наград».
Характерно, что предпочтение, оказываемое одним воинам перед другими при выборе бойцов для какого-либо опасного предприятия, считалось почетом, обязывающим к героическим усилиям, и вызывало зависть остальных (Александрийская война. 16). Напротив, почесть, оказанная другому, уязвляла воина, не получившего ее, а обвинение в трусости или измене могло заставить солдата даже покончить с собой. Чтобы не лишиться ранее приобретенной славы и чести, воины готовы были сражаться с особенным мужеством и даже жертвовать жизнью, подобно тем центурионам, которые были переведены Цезарем из одного легиона в другой с повышением в ранге и в одной из сложных ситуаций сражались с чрезвычайной храбростью и погибли (