Цезарь. Галльская война. VI. 40; VII. 50). Допущенную вину и позор можно было загладить только доблестью (Цезарь. Гражданская война. III. 74; Тацит. Анналы. I. 49; 51) или же покончив с собой, как это сделал префект лагеря Пений Постум, когда узнал об успешных действиях других легионов в сражении против восставших британцев, «ибо, как пишет Тацит, лишил свой легион той же славы, не выполнив, вопреки воинскому уставу, приказа полководца» (Тацит. Анналы. XIV. 37). Стремление загладить позор поражения заставляло солдат Цезаря налагать на самих себя в качестве наказания самые тяжелые работы и даже просить о децимации (Цезарь. Гражданская война. III. 74; Аппиан. Гражданская война. II. 63; Полиэн. Военные хитрости. VIII. 23. 26), а нежелание делить славу победы с другими легионами разжигало боевой дух и побуждало солдат сражаться с особой энергией (Галльская война. VIII. 19; Тацит. История. II. 4). Светоний Паулин, обращаясь перед сражением к своим солдатам, подчеркивает, что римские воины в других частях Империи будут завидовать их доблести (Дион Кассий. LXII. 10. 2). Хорошо известно, как Цезарь добился перед походом на Ариовиста перемены в настроении своего войска, заявив, что, если никто не отважится выступить с ним, он возьмет с собой только свой любимый десятый легион (Цезарь. Галльская война. I. 40–41; Фронтин. Стратегемы. I. 11. 3; IV. 5. 11; Плутарх. Цезарь. 19). Репутация легиона, связанная с доблестью, таким образом, имела немалую побудительную силу.
Дух состязательности, как и поразительное чувство чести, действительно можно считать одной из главных отличительных особенностей римской армии. Нередко именно гордость за свою часть, нежелание поступиться честью легиона, стремление сохранить славу его имени играли решающую роль. Иногда это соперничество даже было сильнее чувства боевого товарищества и сплоченности. Как образно пишет американский историк Дж. Лендон, римское воинское подразделение иногда больше напоминало современную профессиональную спортивную команду, члены которой вместе выступают против других команд, но по отношению друг к другу зачастую испытывают скорее чувство соперничества, нежели дружеского расположения[136]. Трудно, однако, согласиться с тем выводом американского исследователя, что в период Ранней империи агрессивная состязательная храбрость стала уделом преимущественно солдат вспомогательных войск, сохранивших прирожденную воинственность, в то время как легионеры больше проявляли себя как своего рода «инженерные войска», занятые на строительстве укреплений или осадных сооружений. Этот вывод в значительной степени основывается на том факте, что на рельефах колонны Траяна легионеры изображены сражающимися всего в четырех сценах, тогда как солдаты-ауксиларии – в четырнадцати. Даже если литературные источники императорского времени не упоминают о подвигах отдельных легионеров, это не значит, что в сражениях они уступали в воинской доблести бойцам вспомогательных войск. В военной истории Рима можно найти немало случаев, когда сами солдаты требовали у полководцев начать сражение или выступить в поход (см., например: Тацит. История. II. 18; IV. 20). В качестве примера можно сослаться на решающее сражение при Тапсе в Африке между Цезарем и помпеянцами. Заметив беспокойную суету на валах неприятельского лагеря, командиры и добровольцы-ветераны стали умолять Цезаря без колебаний дать сигнал к бою. Пока Цезарь противился их горячему желанию и сдерживал свои боевые линии, вдруг, без всякого его приказа, на правом крыле сами солдаты заставили трубача затрубить атаку, и все когорты понеслись на врага, хотя центурионы грудью загораживали солдатам дорогу, пытаясь силой удержать их от атаки без приказа командующего. Но это уже было бесполезно (Африканская война. 82).
Состязательная мотивация легионеров была так высока, что сражение, по существу, превращалось в их личное дело. Так, Аппиан, рассказывая об ожесточенном сражении двух легионов Антония с Марсовым легионом Октавиана при Мутине, отмечает, что первых страшил позор потерпеть поражение от вдвое меньших сил, а вторых воодушевляло честолюбивое стремление победить два легиона противника, поэтому «они ринулись друг на друга, разгневанные, обуреваемые честолюбием, больше следуя собственной воле, чем приказу полководца, считая эту битву своим личным делом»; при этом ветераны удивляли новобранцев тем, что бились в образцовом порядке и в полной тишине, а когда уставали, то расходились для передышки, как во время состязаний (Аппиан. Гражданские войны. III. 67–68). По свидетельству Веллея Патеркула (II. 112. 5–6), в одном из сражений во время восстания в Паннонии (6–9 гг. н. э.) римские солдаты в критической ситуации взяли инициативу на себя и добились победы почти без руководства со стороны командиров.
К числу важнейших стимулов солдатского поведения в бою следует отнести также оценку со стороны собственных товарищей и командующего. По словам Полибия, страх перед неизбежным позором и обидами от своих же товарищей не меньше, чем страх наказания, заставлял римского воина, потерявшего оружие, отчаянно кидаться в ряды неприятеля (VI. 37. 13). Рассказывая о битве при Бедриаке, Тацит пишет, что каждый солдат, сражаясь на глазах у всех против людей, которых он знал издавна, вел себя так, будто от его мужества зависел исход войны (История. II. 42). Присутствие военачальника на поле боя в особенности поощряло в солдатах желание отличиться храбростью. Солдаты Констанция, чтобы быть замеченными полководцем в бою, даже сражались без шлемов (Аммиан Марцеллин. XX. 11. 12). В такой ситуации воины нарочито подставляют себя под неприятельские выстрелы, «дабы их доблесть стала еще очевиднее» (Галльская война. VIII. 42. 4), сражаются так, будто от их мужества зависит исход войны, стремясь сохранить свою репутацию в глазах товарищей и императора, готовы даже принять геройскую смерть, если есть возможность сделать это на глазах у всех.
Как показывают приведенные выше эпизоды, для легионеров не менее своей индивидуальной репутации были важны честь и слава легиона в целом. Глубоко укорененную приверженность солдат своему легиону можно считать одним из действенных мотивов поведения солдат и в бою, и в мирной жизни[137]. Она обнаруживается во многих фактах. Каждый легион, как мы уже отмечали в главе 5, имел свои особые традиции, которые формировались не одно десятилетие, собственную историю, репутацию и неповторимую индивидуальность. Эти моменты учитывали военачальники, по-особому обращаясь к каждому легиону перед сражением, напоминая о его традициях и славном боевом пути (Тацит. Анналы. I. 42; История. V. 16). По свидетельству Тацита (История. III. 24), Антоний Прим в битве при Бедриаке напоминал солдатам III Галльского легиона о подвигах былых времен, о недавних победах, о том, «как под водительством Марка Антония они разгромили парфян[138], как вместе с Корублоном нанесли поражение армянам[139], как только что разбили сараматов». Об этой истории напоминали и легионные эмблемы, штандарты и почетные наименования, а также ритуалы и церемонии, справлявшиеся в отдельных воинских частях.
Вексиллум из Египта. Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург
Приверженность легионеров своей части находит отражение и в религии, в частности, в широко распространенном культе Гениев легиона. Посвящения этим Гениям часто непосредственно связаны с почитанием легионного орла и императорского культа (CIL XIII 6690; 6694; 6679; RIB 327; CIL VIII 2527=18039; III 1646 = ILS, 2292). Инициаторами таких посвящений почти всегда выступают примипилы или легат легиона. В разных частях императорской армии существовали собственные традиции почитания легионных святынь. Например, в Майнце (Могонциаке), где дислоцировался XXII Первородный легион, примипилы по принятому обычаю делали ежегодные посвящения Чести орла и легиона[140]. Легиону могли приписываться особые качества, которые также становились предметом культового почитания. Весьма интересна в этом отношении надпись из Майнца (Могонциак), датируемая 229 г., в которой сообщается о принесении военным трибуном дара Благочестию (Pietati) XXII Первородного легиона и Чести орла (CIL XIII 6752). В частях римской армии в Испании специальными посвящениями отмечался день рождения орла и значков вспомогательных когорт. Гений легиона, его орел и знамена, как показывает известная надпись из города Новы, были неотделимы в сознании солдат от покровительства военных богов и понятия доблести. В этой надписи сообщается, что примипил Марк Аврелий Юст 20 сентября 224 г. принес дар «Военным богам, Гению, Доблести, Священному орлу и знаменам I Италийского Северианского легиона» (CIL III 7591 = ILS 2295 = AE 1966, 355). В другой надписи посвящение адресуется Удаче храбрейшего I Вспомогательного легиона (СIL III 10992). Посвятительная же надпись, сделанная примипилом I Италийского легиона, заканчивается примечательными словами, выражающими, очевидно, преданность этого офицера, чье имя не сохранилось, своей части: «Счастливый I Италийский легион, победоносный, благочестивый всегда и везде»[141]. Вполне возможно, что аналогичный призыв с пожеланием успехов родному легиону звучит и в небольшой надписи из Апула в Дакии (AE 1965, 38), которую Я. Ле Боэк предлагает читать: «Да здравствует XIII Сдвоенный Антонианов легион!»[142]
В римских военных традициях великим позором для воинов считалось не только поражение или капитуляция перед врагом, но и сдача в плен, которой всегда следовало предпочитать почетную смерть на поле боя. По словам Полибия, ни в одном государстве попавшие в плен воины не пользовались таким презрением, как у римлян (