Можно указать также еще на один немаловажный момент. Вооружение и снаряжение (несмотря на то что многие их элементы появились в римских вооруженных силах благодаря заимствованиям у других народов) были значимым показателем «технического» превосходства римлян (так же, как их дисциплина и организованность, противопоставлявшиеся в этом смысле неистовству и природной отваге варваров). Это обстоятельство, надо сказать, находит свое «идеологическое» выражение в римских изобразительных памятниках. Если в греческом искусстве (во всяком случае, до начала эллинистической эпохи) были широко распространены сцены, подчеркивающие «героическую» наготу эллинских воинов (которые, возможно, и в реальности сражались обнаженными)[218], то на римских памятниках, в частности на рельефах колонны Траяна, обнаженными в сражении представлены только германцы из вспомогательных отрядов, тогда как римские легионеры всегда изображаются в доспехах.
Важно также иметь в виду, что на любой войне весьма значимым фактором психологического воздействия на противника еще до начала сражения являлся общий вид построенных и двигающихся на поле боя войск. И роль этого фактора была особенно велика в Античности, когда исход войн обычно решался в ходе генерального сражения, а дистанционное воздействие на противника чаще имело подчиненное значение по сравнению с прямым физическим контактом. Из многочисленных высказываний античных писателей о такого рода воздействии достаточно привести только несколько наиболее характерных примеров. Плутарх, рассказывая о битве Суллы против войск Митридата Евпатора при Херонее (86 г. до н. э.), пишет: «Даже чванливая пышность драгоценного снаряжения отнюдь не была бесполезна, но делала свое дело, устрашая противника: сверкание оружия, богато украшенного золотом и серебром, яркие краски лидийских и скифских одеяний, сочетаясь с блеском меди и железа, – все это волновалось и двигалось, создавая огненную, устрашающую картину, так что римляне сгрудились в своем лагере, и Сулла, который никакими уговорами не мог вывести их из оцепенения, ничего не предпринимал, не желая применять силу к уклоняющимся от битвы, и с трудом сдерживал себя, глядя на варваров, с хвастливым смехом потешавшихся над римлянами» (Плутарх. Сулла. 16. 3–5). Наверное, еще более сильное впечатление произвело боевое развертывание македонского войска в битве при Пидне на Эмилия Павла, который, по словам Плутарха (Эмилий Павел. 19), ощутил испуг и замешательство и впоследствии часто вспоминал об этом зрелище. Если верить тому же Плутарху (Помпей. 69), даже Цезарь в битве при Фарсале был устрашен блеском оружия помпеянской конницы.
Легионер конца II – начала III в. н. э.
Указания на такого рода впечатления, конечно, представляют собой известное литературное «общее место» и обычно используются античными авторами, чтобы, противопоставляя римлян неримским народам и варварам, подчеркнуть пристрастие последних к роскоши и показному блеску, их более низкую боевую эффективность при всей их многочисленности и экзотичности их снаряжения[219]. Указывая же на единообразие строя римлян и относительную скромность их вооружения, античные историки тем самым выдвигали на первый план римское превосходство в воинской доблести. Так, Ливий, рассказывая о знаменитом поединке Тита Манлия с галлом, пишет: «…посредине остались стоять двое, вооруженные скорее как для зрелища, чем по-военному: заведомые неровни на вид и на взгляд. Один – громадного роста, в пестром наряде, сверкая изукрашенными доспехами[220] с золотой насечкою; другой – среднего воинского роста и вооружен скромно, скорее удобно, чем красиво; ни песенок, ни прыжков, ни пустого бряцания оружием…» (Ливий. VII. 10. 6–8). В изложении истории Самнитских войн тот же Ливий неоднократно противопоставляет римлян с их доблестью самнитам с их роскошным вооружением, рассчитанным на то, чтобы психологически поразить неприятеля, но на деле бесполезным. Характерно при этом, что римские военачальники внушают своим войскам мысль о том, что воину надлежит своим видом устрашать противника и полагаться не на золотые и серебряные украшения, а на железо самих мечей и собственное мужество; «доблесть – вот украшение бойца, все прочее приходит с победой, и богатый противник – всего лишь награда победителю, будь сам победитель хоть нищим» (Ливий. IX. 40. 1–6). Римский военачальник Папирий Курсор, обращаясь к легионерам на воинской сходке и говоря о таком снаряжении противника, подчеркивает, что в нем «много показной роскоши, но мало бранной силы: не гребнями ведь поражают врага, и даже разукрашенный и раззолоченный щит пронзят римские копья, и где мечом решается дело, там строй, блистающий белизной туник, скоро окрасится кровью» (Ливий. IX. 39. 11–13). Аналогичным образом диктатор Камилл, воодушевляя своих бойцов перед сражением с галлами, подчеркивает превосходство римского оружия над кельтским и как бесполезные перед истинным мужеством оценивает приемы, используемые галлами для устрашения врага: «Ведь что ужасного для идущих в бой могут сделать косматые волосы, суровость в их взорах и грозный внешний вид? Ну а эти неуклюжие прыжки и пустое потрясание оружием, и частые удары по щитам, и сколько другого расточается и движениями, и звуками среди угроз врагам из-за варварского и неразумного бахвальства, – какую пользу по самой своей природе способно это принести тем, кто нападает безрассудно, или какой страх внушить тем, кто сознательно стоит среди опасностей» (Дионисий Галикарнасский. Римские древности. XIV. 9. 4 (15)).
Стоит, кстати, отметить, что изображение Ливием внешнего облика самнитских воинов находит соответствие в вазовой живописи, в частности в серии ваз из района апулийского города Арпы, а также в росписях гробниц из окрестностей Пестума. Возможно, что пристрастие самнитов к роскошным одеждам и блестящему вооружению выражает присущий их элите воинский идеал мужественности, который контрастно отличался от римского, заключающегося в суровой простоте и непоколебимой стойкости. Другие италийские народы, с которыми приходилось сражаться римлянам, также питали пристрастие к подобному показному блеску оружия и доспехов, а некоторые использовали и еще более экзотические средства, как, например, воины Фиден, которые, по словам Флора (I. 6. 7), для возбуждения страха выходили в сражение, «словно фурии – с факелами и пестрыми повязками, развевающимися, как змеи». «Но это погребальное обличье, – замечает римский историк, – стало предзнаменованием их гибели».
Отдавая себе отчет в литературности подобного рода свидетельств и оценок, явно преувеличивающих и идеализирующих римскую простоту, не следует думать, что римские военные обращали на свой внешний облик и его использование как средства психологического воздействия на неприятеля меньше внимания, чем другие народы древности, и визуально выглядели некой «серой массой». Суть дела заключается в другом. Как можно заключить из ряда свидетельств, римляне, чьи легионные боевые порядки, конечно, не отличались чрезмерной пестротой и пышностью, отнюдь не чурались использовать демонстративный блеск оружия и тому подобные приемы. Соответствующие предписания можно найти в военно-теоретических трактатах. Онасандр, в частности, пишет (Стратегикос. 28; 29), что военачальник должен развертывать свои боевые порядки, предварительно позаботившись о том, чтобы вооружение его воинов было начищенным и сверкало, ибо «идущие в атаку отряды выглядят более устрашающими, если их оружие блестит, а грозный вид вселяет страх и смущение в сердца врага»; и от таких начищенных доспехов и поднятых над головою клинков, отражающих солнечные лучи, исходит грозное сияние войны.
Разумеется, в числе значимых и достаточно эффективных средств морально-психологического воздействия на противника перед началом боя римляне, как и прочие народы, использовали звук сигнальных труб и рогов, который мог вполне целенаправленно применяться римскими военачальниками как для воодушевления своих воинов, так и для устрашения неприятеля. Этим же целям психологического воздействия на противника служил громогласный боевой клич, дружно издаваемый всем войском, о чем также упоминает Онасандр (Стратегикос. 29). Такой особый клич, получивший распространение в период Империи, был заимствован у германцев и именовался в римской армии barritus[221]. Примечательно в этом плане свидетельство Иосифа Флавия (Иудейская война. III. 7. 25–27). Во время обороны Иотапаты (Йодфата) он распорядился, чтобы защитники города, когда легионы издадут боевой клич, заткнули уши во избежание паники. Арриан в «Построении против аланов» (гл. 25) предписывает хранить молчание до тех пор, пока враг не окажется в пределах досягаемости римского оружия. Так же действуют и легионеры Светония Паулина в битве с британцами: «Вслед за этим противники устремились друг на друга – варвары с громким криком и грозными песнопениями, римляне же в молчании и сохраняя порядок до тех пор, пока не приблизились к неприятелю на бросок копья» (Дион Кассий. LXII. 12).
Легионер III в. н. э.
Это было, очевидно, обычной римской практикой[222]. Можно в этой связи вспомнить и сообщение Аппиана (Гражданские войны. III. 68) о том, как во время так называемой Мутинской войны (43 г. до н. э.) у Галльского Форума в бой с двумя легионами Марка Антония вступил Марсов легион: эти многоопытные ветераны, «обуреваемые честолюбием, больше следуя собственной воле, чем приказу полководцев, считая эту битву своим личным делом», сражались без боевых криков, «так как это никого бы не испугало». Впрочем, выбор между двумя возможными вариантами наступлением на врага – безмолвным или громогласно-шумным (с боевым кличем и бряцанием оружия) – диктовался, по всей видимости, конкретными обстоятельствами в каждом отдельном случае