Глава 45
В которой герои прогуливаются, наблюдают триумфальное шествие, едва не попадают под раздачу и встречают старого знакомого.
Очнулся я непонятно где. Показалось даже в который раз, что всё это залихватское историческое приключение всего лишь привиделось, а теперь пришло время пробудиться в знакомой реальности, но тут в поле зрения возник разглядывавший меня с опаскою пацан в тунике, своим туземным видом подтвердивший продолжение ситуации.
Покрутив головой, я разобрался со своим местоположением: находился я в комнате, которую давеча и выбрал. Я лежал на кровати; в висках ломило, язык как-то очень неуютно помещался в пересохшем рту. Кое-как я приподнялся, свесил ноги, тупо посмотрел на мельтешение цветных зайчиков на ковре, потом осторожно потрогал лицо, где обнаружил под глазами огромные мешки. Пацан завозился и что-то испуганно пробормотал. Выглядел он так же не лучшим образом: оливковая кожа имела нездоровый мучной оттенок, глаза вовсе не горели юным задором; ко всему подросток часто икал, деликатно прикрываясь ладошкой.
— Что скажешь? — вяло промямлил я и удивился хрипатой гнусности своего голоса.
— Послали будить тебя, господин, — промямлил пацан. — Господа уже в зале собрались…
— Небось, снова вино пьют? — спросил я.
Подросток побледнел, судорожно крякнул и выскочил из комнаты.
"Угу", — догадался я, — "небось, Серёга вчера переборщил с угощением юношества…".
Затем я озаботился насчёт одежды, но её на себе не обнаружил. Вспомнилось, что вчера после банных процедур мы перешли на тоги. Сей предмет одежды валялся скомканной тряпкой на кровати. Моё походное обмундирование лежало достаточно аккуратно свёрнутым на стуле. Не увидел я личного оружия и рюкзака, отчего на миг шустрой ледяной змейкой скользнула паника, но тут вовремя вспомнилось, что вчера мы это своё хозяйство разместили в сундуке под замком.
Потерев уши для поднятия ясности рассудка, я кое-как расправил тогу, накинул её на себя, а затем вышел в перистиль.
В районе крыши живо щебетали воробьи. Пахло цветочными ароматами.
В триклинии имелся только один Лёлик, расслабленно валявшийся на ложе и что-то попивавший из чаши. Остальные коллеги, судя по доносившимся бойким голосам, находились в атриуме.
Я умылся из мелодично плескавшего фонтанчика и подошёл к коллеге.
— Неужто вино хлебаешь? — удивлённо спросил я.
— Да нет, — лениво ответил Лёлик. — Мулсум это… — Лёлик подлил в чашу из серебряного кувшина и порекомендовал: — Освежает.
— Что ж, освежусь! — сказал я, присел на свободное ложе, налил напитка в пустую чашу, выпил, налил ещё и ещё выпил.
В голове прояснилось, в животе разгладилось. На столе на тарелках лежали ломти пшеничного хлеба, сыр, окорок, творог, мёд, оливки и финики. Большая ваза полна была всяких фруктов. Я с аппетитом позавтракал.
Из атриума раздались возбуждённые вопли.
— Что это там?
— Да одеваются… — лениво ответил Лёлик. — В местные наряды.
— А ты чего игнорируешь? — спросил я.
— А у меня свои задумки! — заявил Лёлик и умудрился лёжа гордо подбочениться.
Я встал и направился в атриум. Прочие коллеги имелись там в полном комплекте. Всеобщее внимание приковывал Раис или, точнее, его новый наряд, состоявший наподобие капусты из нескольких слоев.
Сначала шла длинная оранжевая в золотых цветах туника, из-под коей торчали красными блестящими носами резиновые боты; поверх напялена была короткая туника столь великолепного зелёного цвета, что кругом модника увивалась стайка бабочек, обознавшихся насчёт лужайки. В качестве третьего слоя Раис примерял белоснежную тогу. Он так и сяк поправлял складки, обильными волнами обрамлявшие его выпуклый торс и заглядывал в бронзовое массивное зеркало, которое держал, отдуваясь, вилик.
Прямо на мозаичном полу навален был разноцветный ворох ещё не оприходованных одежд, в которых копался Серёга. На парадном столе картибуле лежали наши высохшие носки и исподние вещицы. На нём же, расслабленно болтая ногами, сидел Джон и, как бы подводя теоретический базис под столь декоративный маскарад, рассуждал неторопливо, успевая пощипывать ягодки с полновесной виноградной грозди, которую с усердием держал на тарелке эфеб:
— …Так что, приоденемся по-местному, чтобы никто не догадался о нашем инкогнито. А то, если выйдем в собственных костюмах, того и гляди, засветимся, снова Цезарь накинется со своими военными предложениями…
— Нечего, нечего ему! — строго сказал Раис. — Мы люди усталые, нам покой и отдых потребен.
Я подошёл к Бобе, стоявшему у имплювия. В комнатном бассейне слабо колыхалась вода, в которой ярким прямоугольником отражалось небо с облаками. В руках Боба держал чашу, из которой пил маленькими глотками.
— Мулсум пьёшь? — спросил я его.
— Да нет, вода это, — ответил он.
— Где взял? — спросил я.
— Да вот же, — Боба зачерпнул прямо из имплювия и выпил.
— А как же кипятить от заразы всякой? — усомнился я.
— Да её ж ещё не придумали, — пожал плечами Боба.
Раис устал расправлять тогу и капризно справился: где его каска? Тут же прибежал эфеб, на ходу продолжая полировать медный головной убор тряпочкой. Каска сияла празднично и ослепительно. Раис одобрительно похмыкал, надел каску наискосок как модную шляпу и снова засмотрелся на себя в зеркало, в котором, впрочем, трудно было что-то разглядеть.
— Ну ты и напялил! — сказал я ему. — Жарко не будет?
Раис недовольно покряхтел и ответил:
— Красивым быть не запретишь! — но всё же, после некоторых раздумий тогу снял и небрежно кинул её в кучу одежды. Затем подпоясался фигурным с серебряными бляхами поясом, на который приспособлен был объёмистый кошель, и автоматически засунул за пояс свой пожарный топорик.
Вышел вперёд как на подиум Серёга, обрядившийся в мешковатую тунику — белую с синими узорами. Туника имела широкие, очень длинные рукава, и была герою выше колен, отчего виднелись худые белые ноги, исчезавшие в порыжевших за время похода сапогах. Всё это вызывало неоднозначное впечатление, поскольку ко всему ещё Серёга опоясался своим солдатским ремнём, на котором болтался штык-нож, отчего наш друг стал походить на дневального из шотландцев, которые, как известно, предпочитают юбки штанам.
Серёга с трудом засучил рукава и жизнерадостно сказал:
— А чо, хорошо! — одновременно кокетливо приподнимая подол и притоптывая сапожищем. — Снизу поддувает!
— А ты трусы-то надел? — спросил его Джон.
— А зачем? — в ответ спросил Серёга. — Так приятней.
— Ну и ходи как ваххабит! — проворчал Джон.
Серёга в ответ неуважительно хехекнул и веско выразил своё кредо:
— Кто блатует, тот поймёт!
Я не стал следовать примеру раскрепощённого коллеги и надел исподники, а потом начал швыряться в развале одежды. Ко мне присоединился Боба. Ничего под свои размеры он не нашёл, а потому подобрал тогу, отринутую Раисом, попытался в неё закрутиться, вертел так и сяк, затем позаимствовал у Серёги штык-нож, прорезал дырку посередине, просунул туда голову и бережно расправил полученное одеяние по фигуре, отчего стал походить сзади на ангела, а спереди на умалишённого.
Джон слез со стола, подошёл к куче, пошевелил её ногой с некоторым презрением, вытащил белую тунику с золотой каймою, надел её, посмотрелся в зеркало и остался доволен.
Я, не особо мудрствуя, выбрал себе тунику поскромней из тонкой бледно-голубой ткани и надел её через голову, перед тем, понятно, скинув намотанную тогу. Отсутствие на себе штанов не оставляло равнодушным — с одной стороны казалось, что явно чего-то не хватает, а с другой возникало вольготное чувство бытовой свободы.
Эфебы по команде притащили нашу обувь. Я обул свои заслуженные кроссовки, подпоясался широким кожаным с бронзовыми кругляшами поясом, в котором изнутри сделаны были кармашки, и посчитал себя готовым к выходу в свет.
Раздался лязг и звон: вошёл в атриум со стороны перистиля Лёлик. Вид его был лих и грозен как у богатыря Муромца и махновца вместе взятых. Верхней одеждой коллеге служил кожаный с пластинами из полированного железа панцирь; ниже прямо поверх родных джинсов пристёгнуты были массивные поножи, при каждом шаге тёршиеся друг об друга со скрежетом. Чресла свои милитарист опоясал широким поясом с фартуком из ремней с металлическими бляхами. На перевязи висел меч в узорчатых ножнах; за пояс был заткнут кинжал с хищным кривым лезвием. Голову нашего боевитого друга венчал начищенный до эталонного блеска римский парадный шлем с серебряными рельефами и с роскошным плюмажем из кислотно раскрашенных перьев.
Раис, узрев подобное великолепие, насупился, снял каску и стал натирать её подолом.
Бренча и стуча облачением, Лёлик тяжёлой расхлябистой походкой подошёл к нам и приосанился.
— Ишь ты! — сказал Серёга, подошёл к витязю и потрогал панцирь.
— А огнестрельное оружие теперь не уважаешь? — спросил Джон.
— А зачем? — искренне удивился Лёлик. — У меня вот!… — он с лязгом выхватил из ножен меч и картинно помахал им.
— А ты что, фехтовать обучен? — спросил я.
— А чего тут мудрого? — хмыкнул Лёлик, выставил меч перед собой и стал им энергично тыкать вперёд, приговаривая как курсант на занятиях по штыковому бою: — Коли, прикладом, коли, прикладом… — хотя, конечно, никакого приклада у меча не наблюдалось.
Все были готовы. И в этот раз решили не брать с собой огнестрельный арсенал, и не потому, что Лёлик был боевитым молодцом, а по причине нежелания раскрывать свою маскировку и таскать тяжести. Один лишь Серёга вновь захватил гранату и шмайссер. Гранату он сунул за пазуху, а автомат умудрился разместить на манер тайного агента подмышкой.
Раис достал из сундука следующий мешок с ауреусами, набил монетами свою калиту, а потом скомандовал вилику построить всех рабов для получения отеческого напутствия. Тит с облегчением прислонил зеркало к постаменту статуи и убежал.
Вскоре весь наш невольничий контингент предстал перед нами. Рабы выглядели какими-то не в меру раздобревшими и помятыми, словно не мы, а они вчера предавались чревоугодию и винопитию. Один эфеб был совсем плох. Стоять он сам явно не мог — двое других пареньков держали его под руки. Болезный, закрыв глаза, обвисал, натужно икал и жалобно ахал. Вид его был ярко выраженного зеленоватого оттенка.