— Чего опаздываете, особое приглашение нужно? — забурчал тут же Лёлик, морщась и моргая.
— А он её там… это самое!… — похабно осклабился Раис и иллюстративно поболтал сосисочным пальцем внутри кулака, после чего обвёл коллег орлиным взором, донельзя гордый и довольный своею сообразительностью.
Ни слова не говоря, я устроился на ложе, определив Юлию рядом. Соседствовали с нами за столом Джон, мечтательно глядевший в сад, и непрерывно улыбавшийся Боба — каждый на своём ложе.
А на столах в лучших традициях нашего кондового менталитета, подкреплённого местным колоритом, уже имелись закуски: мясо-сырная нарезка, маслины, разнообразная зелень, в дебрях которой прятались варёные яйца, грибы и солёная рыбка, ассорти из мяса моллюсков, основательно сдобренный оливковым маслом овощной салат, составленный из нашинкованной капусты, огуречных кругляшков, веточек укропа и колец репчатого лука. Также на каждом столе стояла ваза на высокой фигурной ножке, полная виноградных гроздьев.
Тут ещё два эфеба принесли на каждый стол по большому блюду с хорошо зажаренными цыплятами и ещё какими-то птичками, задиравшими по-капитулянтски ноги из густого соуса.
Аромат жаркого мгновенно заставил вспомнить народную мудрость: "голод не тётка — в лес не убежит". Я судорожно сглотнул и осмотрелся. Коллеги вели себя совершенно непонятно и подозрительно. Они лежали смирно и не притрагивались к снеди. Даже Раис, крепко сжав челюсти, старательно смотрел в сторону.
— Вы чего это, господа, голодовку объявили? — поинтересовался я, на всякий случай заопасавшись приступать к трапезе.
— Сейчас девочки придут, тогда и начнём, — объяснил Джон, зажмурился сладко и промурлыкал: — Прозрачненькие мои…
— Вот тоже придумал, болван… — отозвался хрипло Лёлик, потом поглядел на меня неуважительно над очками, съехавшими по облупленному носу, и спросил, мотнув головой на Юлию: — А она чего не идёт?
— Куда? — удивился я.
— Наряжаться празднично, — уточнил Лёлик.
— Не хочет, — известил я.
— Во даёт! — изумился Серёга, безустанно вертевший в руках пустую до неприличия чашу.
— Ненормальная какая-то… — пробурчал Лёлик. — Первый раз вижу, чтобы баба от тряпок отказалась…
— А пусть… Может, ей так больше нравится… — рассеянно пробормотал Раис и как бы невзначай полез отщипнуть от упругой грозди янтарную виноградину, но негодующий вопль Лёлика, вовремя заметившего нарушение договорных приличий, заставил его подскочить потрясённо, отшвырнуть крамольную ягоду как ядовитого тарантула и заискивающе пробормотать: — Да я чо… Я ничо… Я только поправить… А то несимметрично…
— Поправить хочет… Вишь ты!… Ещё чего хочет!… — забубнил Лёлик, не успевший выйти из болезненного состояния духа и с мрачной радостью пользовавшийся любым моментом для мерзкого брюзжания. — Один хочет, другая не хочет, а если хочет, то перехочет, а не хочет… Не хотит… — Лёлик наморщил было лоб в борьбе со сложными грамматическими закавыками, но с честью вышел из положения: — …Не имеет желания, то, значит, чего-то другого хочет… Так чо хотишь?! — внезапно рявкнул он, повернувшись к Юлии, и уставился на неё вспыхнувшим сатанинским взором.
— Винограда, — совершенно спокойно заявила та.
Лёлик поперхнулся от столь вопиющей дерзости и ошалело замолк. Я же взял из вазы щедрую гроздь и преподнес её даме.
— Чего это? — озадаченно воскликнул Джон, очнувшийся от сладких размышлений. — Сказано же не жрать! В смысле, не кушать…
— Да ладно, пущай ест, а то больно худа, — примирительно молвил Раис и жалостливо пригорюнился, машинально двигая челюстями вхолостую.
— Не жрать, так всем не кушать… — неуверенно начал Джон, но тут на террасе послышался стадный топот и в триклинии появился театрально пританцовывавший Тит, а за ним и разряженные девицы. Топот производили зазнобы Раиса, обутые в алые котурны и оттого походившие на клоунесс из любительского цирка.
Воцарилось молчание; лишь кто-то сглотнул судорожно, да слышно было, как шелестел фонтанчик.
Рабыни, пытаясь казаться чинными лебедями, подошли поближе к нам, выстроились в шеренгу и приняли картинные позы, совсем как участницы провинциального конкурса красоты. Это могло бы выглядеть вполне симпатичным, если бы их наряды не страдали ярко выпяченным излишеством.
Слегка шуршавшая при общем молчании и шевелившаяся в тёплом мареве светильников пестрота представшей выставки поначалу дезориентировала в попытке определить: кто есть кто, и лишь приглядевшись тщательно, удалось различить под наслоениями декора и макияжа отдельные индификационные черты, позволявшие узнать, хотя и с некоторой долей недоверия, саму личность.
Особенно отличились в маскировке внешности зазнобы Лёлика, во-первых, пребывавшие в изощрённой упаковке из обильных и многоцветных тканей, а, во-вторых, раскрасившие себя с индейской ловкостью под страшноватых женщин-вамп с кровавыми нарисованными ртами, с чёрными веками и отливавшим нездоровым пурпуром румянцем. Обе они были обвешаны сомнительными украшениями, приобретёнными по настоянию Лёлика. На других девушках этого богатства не наблюдалось.
Старшая вдобавок ко всему великолепию умудрилась накрутить многоэтажную причёску в виде вавилонской башни, отчего младшая, не имевшая на голове столь элегантного сооружения, поглядывала снизу на сестру с обиженной завистью и гневно шмыгала.
— А это что? — прозвучал в затянувшемся молчании болезненный шёпот Джона, полный самого искреннего недоумения. — Ну я же просил… Чтоб прозрачно…
Близняшки-персики потупились виновато и, принявшись крутить какие-то пояски, неуверенно пролепетали:
— Так мы и прозрачно… — и были, между прочим, правы, ибо, как видно было, все их туники, плащики, покрывала обладали поодиночке свойством прозрачной ненавязчивости, но только вот имевшийся в наличии толстый их слой совершенно не оставлял ощущения воздушной дымки, а, напротив, походил более на непроницаемую паранджу.
— Перестарались, пацанки! — заухмылялся Серёга. — Ничо, зато раздевать интереснее будет! — потом вдруг с размаху треснул чашей по столу и нервически взвопил: — Так что, едрит паразит, пить будем или зачем собрались?!
— Начинаем, начинаем! — с лёгким взвизгом загикал Раис, хватанул из вазы давешнюю несимметричную гроздь и зажевал её в единый миг.
Лёлик ошеломлённо поглядел на заходившие ходуном, раздувшиеся как у хомяка щёки захлёбывавшегося обильным соком Раиса, встрепенулся, цапнул жареного цыплёнка и впился в него, урча хищно и с надрывом.
— Бабы!… Девчата!… Айда по койкам!… То есть, это, по лежанкам! — жизнерадостно заприглашал Серёга.
Дамы экзотическими бабочками, примерившись к расположению джентльменов, порхнули к ложам; прошествовавшие рядом зазнобы Лёлика окатили скромно располагавшуюся Юлию уничижительными взорами — поначалу старшая, поджав размалиненные губы и поведя царственно плечами, взглянула искоса с торжествующим высокомерием, происходившим от осознания полного своего и окончательного превосходства, которым женщины иногда убивают друг друга наповал; затем младшая скопировала всё это с ловкостью и артистизмом истинной обезьянки.
Вилик звучно хлопнул в ладоши; появились эфебы, принялись расторопно наполнять пустые ещё чаши, передвигать заботливо кушанья.
— Дорохие дружья, пожвольте ошередной фир!… — Раис, дожёвывая торопливо виноград, попробовал ораторствовать, но вышла у него лишь какая-то нахальная пародия на небрежное произношение. — Эй, подь шуда! — Раис тормознул случившегося рядом отрока, задрал ему подол и, — Тьфу! — выплюнул туда тщательно пережёванные косточки, после чего пацана отпустил с великодушным напутствием: — Двигай отседова!
Паренёк, держа подол на весу, озадаченно отошёл, а Раис, пошевелив челюстью и поболтав языком, начал заново:
— Итак, позвольте мне открыть пир на весь мир!… То есть, чтоб веселиться до упаду! — потом подумал и заключил: — Отчего надо сказать тост.
Громкий хруст заглушил последние его слова — Лёлик, покончив с плотью аппетитного цыплёнка, принялся ожесточённо размалывать железными челюстями его кости.
Все посмотрели на едока; Лёлик замер с открытым ртом и неуверенно огляделся по сторонам.
— Жрёт всё!… — негодующе прошипел Раис, будто сам был яростным апологетом постной и мизерабельной диеты.
Лёлик скроил надменную физиономию, выплюнул кости под стол, попытавшись сделать это украдкой, и несколько запоздало, но зато напористо заявил:
— Какой тост?! Не буду я ничего говорить!
— И не надо! Без тебя скажем, — солидно заявил Серёга и тщательно откашлялся. — У всех налито? — он на вытянутой руке поднял чашу, прищурился на неё и, шумно вздохнув, выдал: — Ну, чтоб всем… у всех… всё было! — чем раз и навсегда переплюнул небезызвестного Полиграфа Полиграфовича.
Под такое пожелание не выпить было нельзя. Густое с пряным привкусом вино скользнуло куда следует; хотя и не вызывало оно ощущение особой крепости, но как-то сразу одарило поднятием тонуса и ощущением тепла наподобие полноградусных напитков, так что даже Серёга крякнул от удовольствия. Тут же подскочили эфебы с амфорами, наполнили только что опустевшие чаши.
Я сделал ещё глоток — тяжёлая тёплая волна стала подниматься из живота, достигла головы — огни светильников закачались и заплясали, белые искры брызнули от них, пронзив острой болью мозг. Я сморщился, прикрыл глаза; отставив чашу, помассировал виски — боль понемногу отступила, сменившись тупым нытьём.
Алкоголь стал не мил. Я решительно переместил чашу на задний план, а взамен поближе пододвинул блюда с яствами, потом живо спустил ноги на пол, уселся как подобает цивилизованному человеку и принялся наворачивать смачно и споро, пользуясь обеими руками, которые задвигались не хуже механических рычагов.
Ел я розовые ломти ветчины варёной, благоухавшие ольховым дымком куски ветчины копчёной, солёный пахнувший травами сыр, нарезанный толсто влажный жирный окорок, крупные маслины, свежую зелень, половинки круто варёных яиц с мясом моллюсков в остром соусе, жареных птах размером с воробья с раздутыми пузами, откуда лезла распаренная золотистая пшеничная каша.