Аборигены загоготали как безумные. Девки перестали плясать и тоже залились смехом, показывая на нас пальцами как на нечто неприличное.
Один из компании, сидевший к нам спиной, приподнял зад, старательно выпятил его в нашу сторону и оглушительно с булькавшими руладами испортил воздух.
Отвратительная вонь накрыла нас как облако отравляющего газа. Мы закашлялись. Лёлик надул щеки в рвотном спазме. Один Раис лишь поморщился, не прекратив жевать.
Местные стали хохотать уж совсем без тормозов.
— Ну ты, сейчас в рыло дам! — заорал Серёга, вскакивая.
Тут же полетела в нас посуда. Одна чаша врезалась в каску Раису и разлетелась вдребезги. Другой жахнуло Бобу по затылку. Боба обиженно ухнул, вскочил из-за стола и беспорядочно замахал руками. Несколько римлян получили по тумаку и упали.
Серёга, сделав зверскую рожу, живо встал рядом с Бобой. Джон, воспользовавшись моментом, подскочил к девкам, и стал их то ли лапать, то ли просто хватать за грудки. Лёлик продолжал сидеть, зажав рот рукой и выпучив глаза. Я на всякий случай торопливо нашёл под столом автомат, вскинул его наизготовку вверх и перещёлкнул предохранитель на одиночные.
Раис растерянно раскрыл рот, поглубже нахлобучил каску, потом цапнул тарелку из-под яиц и с молодецким воплем метнул её наудачу. Крутясь и вольно разбрызгивая остатки соуса, та пронеслась по заданной траектории и заехала прямиком по черепу отвратному главарю.
Главарь заорал совсем по-звериному, схватил амфору и кинулся мстить. Раис утробно охнул и вооружился миской из-под каши, приготовившись обороняться адекватным оружием.
Боба как следует замахнулся и, когда главарь оказался в зоне поражения, от всей души врезал ему по челюсти. А я в сей же миг нажал на спуск. Оглушительно грохнул выстрел. От удара главарь полетел кубарем, сбивая по пути мебель и народ.
Воцарилась мёртвая тишина. Римляне с ужасом смотрели на Бобу. Для них, незнакомых с огнестрельным оружием, было совершенно очевидно то, что громоподобный звук произошёл от молодецкого удара.
Боба удовлетворённо дул на кулак. Серёга победительно ухмылялся. Джон растерянно отвернулся от девок. Лёлик вскочил на ноги, опёрся о стол и заорал из-за всех сил:
— Ну, кто ещё хочет получить громовым кулаком?!!
Римляне все как один присели и вдруг порскнули к выходу, вопя панически. Брутальные мужики подхватили своего главаря и, не мешкая, тоже смылись.
Через пару секунд в харчевне остались только мы да обслуживающий персонал, перепуганно прятавшийся за стойкой.
— Эх! — в сердцах воскликнул Джон. — А девки-то тоже удрали!…
— Точно! — поддержал Серёга. — Не уследили. А то бы сейчас в самый раз!…
— Вот, вот! — в нервном угаре воскликнул Лёлик. — Сейчас бы их…Эхма!… — и совершил красноречивый жест.
— Однако, я смотрю, ты прям в этом деле большой любитель, — сумрачно произнёс Джон.
— Неправда! — отрезал Лёлик. — Я в этом деле совсем не любитель, а вовсе даже профессионал!
Джон издевательски заржал, отчего Лёлик набычился и покраснел гневно.
Мы снова сели за свой стол.
— Эй, хозяин! — нервно крикнул Серёга. — Ещё вина!
Хозяин незамедлительно выпрыгнул из-за стойки и чуть ли не на цыпочках подбежал к нам, заранее протягивая полную амфору. Серёга принял её и разлил.
— А ну-ка, милейший, — отчего-то слегка картавя, спросил Джон хозяина. — Скажи-ка нам, чего это за девы тут присутствовали?
— Ну так, это блудницы, — оторопело ответил хозяин.
— Ага, — удовлетворённо кивнул головой Джон и продолжил дельные расспросы: — А где их тут у вас сыскать можно?
— И чтоб красавицами были! — напористо пожелал Раис. — Как мы!
— Так в лупанарах они имеются… — сказал хозяин, нервно теребя подол.
— И где твои лупанары? — сурово спросил Раис.
— Ну, тут рядом, на Субуре много лупанаров, — ответил хозяин.
— Ты нам ваньку не валяй! Ты нам адреса говори! — со строгим напором приказал Серёга.
Хозяин совсем растерялся и промямлил:
— Так если вы сами не местные, не найдёте… Субура — она такая, там враз заблудиться можно.
— И чего делать? Думай давай! — надавил на психику Серёга.
— Если патриции желают, — дрожавшим голосом сообщил хозяин, — то тут есть одно заведение…
— Эге! — воспрял духом Джон, но тут же с подозрением спросил: — А девчонки хороши?
— Да, — заверил, приободрившись, хозяин. — Там отбор строгий, для чистой публики.
— То есть, для нас, — важно одобрил Раис.
— А как дорогу-то найдём? — прагматично спросил Лёлик.
— А я вам мальчонку дам. Он проводит, — сказал хозяин, потом призадумался и спросил осторожно: — А вы его с собой не уведете?
— Нам рабы не нужны! — гордо сказал Боба, а потом и вовсе заявил: — Мы вообще против рабства.
— Как это? — удивился хозяин. — А кто уж у вас работает?
— Сами все и работаем, — ответствовал Боба.
Хозяин удивился и пробормотал:
— Как-то у вас не по-людски…
— Ну ладно, давай своего мальчонку, да пойдём мы, — поторопил Джон.
— На вот тебе за беспокойство, — Боба протянул хозяину серебряный денарий.
Тот с превеликим почтением поблагодарил, подозвал подростка и наказал ему отвести нас в заведение некоей Корнелии Атланты. Мы собрались и вместе с пареньком покинули харчевню.
На улице царили уже крепко погустевшие сумерки, нисколько не оскверняемые отсутствующим уличным освещением.
Мальчишка повёл нас как-то наискосок узкими закоулками, потом тёмными дворами, в которых копошились и перекликались подозрительные личности. Мы старались держаться кучно.
В одном из переулков около узкого арочного прохода, зачем-то занавешенного невнятной тканью, горели факелы, воткнутые в железные держатели, приделанные к стене. Там толпился народ странного вида.
Безобразная старуха, увидев нас, запричитала сахарно, стала звать заходить, полакомиться. Из-за занавески выскочила бабища в одной тряпке, намотанной вокруг бёдер, начала призывно трясти огромными обвисшими грудями. Нарисовалась сбоку растрёпанная пигалица с чумазым невзрачным лицом, стала поводить худыми плечиками и усмехаться с совершенно взрослой блудливостью.
Жеманная личность с набелённым лицом, на котором ярко выделялись накрашенные губы, принялась вертеть бедром, норовя задеть стоявшего ближе всех Бобу, а потом нарочито писклявым голосом, выдавшем её совсем не женскую сущность, заверещала:
— О, могучие чужестранцы, не хотите ли вкусить свежего мальчика?
— Ничего себе, мальчик-содомит!… — потрясённо пробормотал Джон.
— А ну, пошёл отсюда, петух латинский!… — пихнул гневно предвестника трансвеститов Боба.
— Это не здесь? — уточнил растерянно Лёлик у провожатого.
— Нет, дальше, — равнодушно ответил мальчишка.
Мы, отмахиваясь от сквернавцев, прошли сквозь переулок и вышли на улицу. Там паренек подвёл нас к двухэтажному дому, молча указал на крепкую дубовую дверь с гнутой ручкою, украшенной кокетливо повязанным лоскутом, и незамедлительно испарился. Из-за двери доносились приглушённые крики, невнятное музыкальное пиликанье и нестройный топот.
— Глянь-ка! — хохотнул Серёга.
Сбоку от двери имелась в стене ниша, а ней стояла похабная статуэтка, изображавшая мужика с блудливым лицом и с огромным фаллосом в готовности даже не номер один, а, пожалуй что, и номер ноль. На фаллос надет был венок из чуть завядших цветов.
— Ничего себе экземпляр, — уважительно сказал Джон.
— А сюда только с таким размером пускают, — с серьёзной миною заявил Боба.
— Чего врёшь-то?! — беспокойно воскликнул Раис.
— Это бог местный Приап, — назидательно сказал Лёлик. — Его так всегда изображают.
— А почему? — живо поинтересовался Серёга.
— Ну, он бог плодородия всякого, размножения… И вообще, покровитель блудодеев.
— Ишь ты! — уважительно сказал Джон. — Прямо для нас.
— Ну что, заходим? — риторически спросил Боба.
— Ну да… — невразумительно пробормотал Джон, после чего нервно похмыкал, осторожно отворил дверь и шагнул за порог.
Естественно, мы последовали за ним. Сразу за дверью имелся тёмный предбанник, отгороженный от общего зала потрёпанной льняной занавеской, по которой метались размытые тени бурно веселившегося люда.
Джон, прислушавшись к энергичным крикам, уже с меньшим напором сдвинул занавеску, шагнул вперёд и тут же обо что-то споткнулся. Этим чем-то оказалась мертвецки пьяная девица, привольно развалившаяся на полу в совершенно разнагишённом виде. По её поношенной груди и пухлому животу небрежно был рассыпан ворох роз; один бутон с должным остроумием красовался между привольно раскинутых ног, что наводило на некоторые пиитические сравнения.
Осторожно переступив по очереди через пикантный натюрморт, мы огляделись.
Действо происходило в довольно просторном зале, освещённом множеством масляных светильников, помимо люксов производивших неизбежный тяжкий дух горелого масла. Разнокалиберные посетители, сидя за уставленными питейными наборами столами и не забывая обильно отхлёбывать из вместительных чаш, тискали нарочито визжавших девиц, одетых в короткие яркие туники с шаловливыми разрезами на боках; изредка кто-нибудь подхватывался и, подталкивая перед собой глупо хихикавшую путану, скрывался с нею в одном из интимных закутков, в ряд устроенных в стене, при этом не всегда задёргивая имевшийся полог из некрашеной дерюжки.
Музыкальный фон организовывался оркестриком из четырёх нездорового вида подростков, наяривавших с помощью флейты, бубна, глиняной свистульки и погремушки нечто громкое, быстрое и бессмысленное. Впрочем, на их усердие мало кто обращал внимание; лишь какой-то морщинистый извращенец настойчиво пытался лапнуть за ляжку свистулечника, да детина дикого вида, зажмурившись и качая лохматой головой, неуклюже топтался в луже пролитого вина, пытаясь казаться грациозной павой.
Из глубин коридора, сбоку выходившего в зал, вдруг раздалось басовитое кряхтение, и оттуда вышла, нет, даже не вышла, а надвинулась на нас горообразная бабища бальзаковского возраста с малиновым мясистым лицом, по комплекции удачно годившаяся в Геркулесовы мамы. Ко всему и рост её был совсем не местных стандартов.