— Уважаемые экскурсанты, перемещёние началось. Просьба соблюдать адекватность. За время перемещёния будет произведено ускоренное нейроналожение курса бытового латинского языка. Спасибо.
На мгновенье погас свет, раздался противный пульсирующий свист, от которого заложило уши и зашумело в голове. К счастью, длилось это совсем недолго. Серёга поболтал в ухе мизинцем и удивлённо спросил на родном языке Цицерона:
— Какого языка? Чего говорят? — потом открыл рот, крайне удивленно скосил глаза, словно пытаясь заглянуть в собственные мозги, и добавил уже на родном: — Ух ты, етит твою мать!…
— Полиглоты мы теперь, — важно прогудел Раис по-латински, тщательно выговаривая слова, будто пробуя их на вкус. — Ну, значит, поговорим с римлянцами, побалакаем…
— Внимание, пункт назначения. Приятного отдыха, — вновь прозвучало с потолка, дверь отъехала, и предстал перед нами серый размытый полумрак, в котором едва угадывалось нечто каменистое и угловатое.
— Ну… приехали… — тихо произнес Джон.
Лихорадочно выпихивая друг друга, мы выбрались наружу и оказались в пещёре. На дверной проём беззвучно наползла каменная плита, совершенно слившись с бугристой стеной. Впрочем, на плите бескомпромиссно имелась красная, словно изнутри подсвеченная кнопка, на которую Боба не замедлил нажать. Плита тут же вновь отъехала, открыв успокоительный интерьер хитрой каморки, и, повременив немного, вернулась на место.
— Ну ладно, пора, пожалуй… — неуверенно произнёс Джон и, обогнув торчавший прямо посередине прохода каменистый нарост в виде гигантского боровика, направился к выходу, горевшему невдалеке оранжевым сиянием солнечного денька.
Продравшись сквозь концлагерные переплетения дикой ежевики, мы очутились на склоне горы, поросшей потрёпанным кустарником, кое-как торчавшем на каменистом склоне.
Восхитительные ландшафты открылись нам. По всему окоёму вдалеке плыли в голубоватой дымке изломанные гряды гор; ближе, на круглых боках холмов зеленела трава, небольшими кучками толпились деревья. Скромная речушка, извиваясь змеёй, нестерпимо сверкала расплавленным серебром под лучами полуденного светила. Под самой горой меж высоких темнолистых кипарисов тянулась серая лента проселочной дороги. А дышалось бесподобно, полной грудью — со смакованием сладости ароматного, ещё не осквернённого дарами фабричных труб воздуха.
— Вот он, Рим… — мечтательно прошептал Джон, запрокинув голову в белесое, без единого облака небо.
Серёга подозрительно посмотрел вверх, и, не увидев там ничего подобного, возбуждённо бросил:
— Ну пошли, что ли!
— Приключений искать на свою… эту самую, — добавил Лёлик и скептически поправил очки.
Скача горными парнокопытными между повсюду разбросанных гранитных валунов, мы спустились к подножию горы. До дороги тянулся неширокий луг, в центре которого стоял покосившийся заросший вьюнами каменный четырехгранный столб, плавно перетекавший в скульптурное изображение бородатой головы с классическими чертами.
— Никак, бог местный? — предположил Боба.
— Сейчас, сейчас!… — заторопился Лёлик, схватился за свой справочник, который он сжимал под мышкой, полистал страницы и торжественно проинформировал:
— Этот столб называется гермой. Ею отмечали свои владения. В смысле, отмечают… Это от имени Гермеса, — торопливо уточнил Лёлик, глядя недовольно на Раиса, который, щурясь скабрезно, начал было рассуждать на тему двуполых существ.
Раис недоверчиво хохотнул, а потом приподнято заорал, расчехоливая камеру:
— А ну-ка, фотку на память! — он тут же схватил меня за рукав и порекомендовал: — Давай-ка сначала ты нас сфоткай, а потом поменяемся.
Я не нашёл причины отказаться, взял аппарат и, прослушав торопливые наставления по применению, отошёл подальше. Коллеги, оживлённо болтая, столпились плотно вокруг столба, стали принимать картинные позы, то и дело загораживая друг друга, так как каждый норовил оказаться на самом видном месте. Наконец, после препираний и толкания локтями всех устроившая композиция была создана; я поймал в видоискатель живописную компанию, предложил враз напрягшимся коллегам расслабиться и сделал пару снимков. Раис без обману подменил меня, приник к видоискателю, и также разок щёлкнул.
Затем мы выбрались на дорогу и остановились.
— Ну так куда пойдём? — выразил общий вопрос Боба.
— Ну так, это, в Рим! — воскликнул Серёга, с превеликим любопытством разглядывая окрестности.
— А в какую сторону? — резонно уточнил Раис.
— Может, туда? — Боба неуверенно махнул рукой направо.
— Я полагаю, пойдём туда, — величественно возразил Джон и указал как вождь пролетариата в противоположную сторону.
Лёлик озабоченно посмотрел на свой компас, направляя его в разные стороны, но рекомендаций не выдал.
Я пригляделся к следам, запечатлённым на пыльной ленте дороги. Были тут прямые полосы от колёс, перечеркивавшие друг друга, следы копыт и обуви. Видно было, что путники по этой дороге шли, в основном, в одном направлении.
— А вот смотрите, почти все следы ведут в ту сторону, направо, — показал я.
Джон, поджав губы, искоса поглядел на меня, многозначительно поболтал кортиком и заметил:
— Это не показатель. Мало кто тут шастает и куда.
— Тоже верно, — покладисто согласился я. — Но хоть какой-то аргумент.
— Ладно, чего тут, до ночи будем стоять! — воскликнул Серёга, начавший уже нетерпеливо подпрыгивать на месте.
— Да пошли направо! — напористо гаркнул Раис и добавил с намёком: — А налево всегда успеем!
Возражать никто не стал.
Джон, не упустив возможность оставить за собой последнее командирское слово, браво гаркнул:
— Итак, в путь, господа!
Бодро и напористо мы зашагали по дороге. Вначале шли молча, дивясь по сторонам, но вскоре однообразный пейзаж из лугов, холмов и кипарисов притупил чувство неизведанного, отчего возникли чувства прозаические, как то: усталость, жажда и аппетит, потянувшие за собой мечты о пикничке в тени. Эта тема начала муссироваться всё настойчивей, но тут внимание наше оказалось отвлечено крайне неприятною находкою.
Поначалу слабый ветерок принёс сладковатый запах тления, затем послышалось басовитое гудение, а потом за поворотом открылась нам следующая неприглядная картинка: на торчавшем у дороги т-образном столбе из толстых жердей висел в распятом состоянии полуразложившийся труп без головы. На груди у него была приспособлена дощечка. Зажимая носы от нестерпимого смрада, мы молча постояли, разглядывая мрачную примету данного исторического периода, затем подошли поближе. С плеча трупа тяжело взлетела упитанная ворона и, ругательски каркнув, убралась от греха подальше. Жирные зелёные мухи, облепившие питательное лакомство, наше появление проигнорировали.
— Бег-лый раб, раз-бой-ник и лихо-дей, — по складам прочитал Раис надпись на дощечке. — По приговору пропретора Децима Туллия Варбатуса.
— М-да, — мрачно произнес Джон. — Зрелище пикантное… — потом подумал и добавил: — Однако, тут не шутят… Как бы и нас не того…
Лёлик побледнел, схватился за голову и промямлил:
— А, может, лучше того… В смысле, посмотрели и будя… Обратно пошли…
— Ничего, нас так просто не возьмешь! — боевито ответил паникёру Раис и вознамерился профутболить по валявшемуся на обочине серому кругляшу, но тут же со сдавленным всхлипом ногу отдёрнул, ибо кругляш оказался черепом, скалившимся в мёртвой ухмылке весьма многозначительно.
В подавленных чувствах, нервно прислушиваясь к утихавшему постепенно гудению пировавших мух, мы продолжили путь. Джон, видно пытаясь успокоить себя и других, пустился в пространные рассуждения:
— А что делать?… Какой строй, такие и порядки… Не самый гуманный в мире, не то что как у других… Эх… Вот я и говорю, строй рабовладельческий… Это когда не рабы владеют, а совсем наоборот… Их тут видимо-невидимо, или, даже можно сказать, целая уйма… Бегут, конечно. А кому охота рабом быть?… Ни тебе выходных, ни тебе больничных… Вот их и подвешивают…
— А распятие — казнь позорная. Для рабов только! — подсказал Лёлик.
— Ну да… — согласился Джон. — … Но мы не рабы… Рабы не мы…
— Это как сказать. Ксивы-то нету, — угрюмо заметил Серёга.
— Какой такой ксивы? — подозрительно поинтересовался Раис.
— Такой самой. Что мы не рабы, — объяснил Серёга.
— Ничего, — продолжал успокаивать Джон. — Тут закон развит. Эта действует, как её, презумпция… невинности. Так что не нам надо будет доказывать, что мы не рабы, а им, что мы эти самые. Тут государство правовое.
— Да? — удивился Боба. — А я думал, это только у нас.
— А вообще, в какое же мы время попали? — спросил я.
— Так сказано было: расцвет Рима! — пояснил Раис.
— Ну, это понятие растяжимое, — сказал я.
— Куда это растяжимое? — не понял Серёга.
— История древнего Рима насчитывает века, — поддержал меня Лёлик, помахивая своим справочником как весомым аргументом. — Сначала был Рим царский. Цари правили. Потом был Рим республиканский. Когда у них тут республика была. Тогда сенат правил. Потом после Цезаря стали императоры править. А они разные были. Например, Калигула или там Нерон любители были народ гробить. Так что как бы и нам не попасть под раздачу.
— Ничего, отобьёмся! — посулил Джон, но не совсем уверенно.
Дорога стала спускаться в низину, поросшую буковым лесом. Могучие деревья, радуя взгляд светло-зеленой листвой, располагались вольготно, отчего солнечный свет столбами падал между их пышными кронами на густой подлесок из можжевельника и прочего запутанного кустарника.
Примерно на середине низины под гранитным валуном прямо у дороги обнаружился родник, из которого мы принялись до отвала пить ледяную изумительно вкусную воду, а, напившись, накинулись на Джона за то, что тот прошляпил нажать нужную кнопку, и нету у нас теперь походных фляжек. Джон вяло стал огрызаться, но тут вдруг Серёга вскинул руку и прошипел:
— Глянь, мужик в кустах…
Мы завертели головами, пытаясь немедленно узреть первого аборигена, но в плотных зарослях никого не обнаружили.