— Вот как? Прекрасно! — Глаза Оливии тревожно всматривались в лицо Эдварда.
— И ничего не пропало.
— Стоит, наверное, спрятать ее понадежнее.
— А теперь-то зачем? — вмешался Салливан. — Раз воры вернули сумку, значит, она не представляет для них никакого интереса.
— Верно. — Эдвард взглянул на Салливана. — Я тоже так думаю.
— Если только само по себе возвращение сумки не является частью какого-то плана…
Оливия дернула плечом:
— Что ты имеешь в виду? Не темни.
— Ничего. Так, мысли… — Барон посмотрел на Эдварда. — А теперь, когда сумка нашлась, что вы собираетесь делать?
— Хочу приобрести одну картину.
— Прекрасное решение, — мрачно заметил Салливан. — Наилучший способ вкладывать деньги.
Оливия допила очередной коктейль.
— Эдвард, дорогой, я думала, тебя интересуют только медальоны.
— Медальоны, картины и старинные легенды. — Эдвард пристально смотрел на Салливана. — Легенды о потустороннем мире, которые могут быть как-то связаны с моим интересом к Байрону. Байрон верил в магию.
— А ты по-прежнему не веришь, да? — осторожно поинтересовалась Оливия.
— Видишь ли, как любой истинный литературовед, я обязан стараться видеть мир глазами автора. А Байрон был человеком в высшей степени суеверным. Он верил в амулеты, в магию, в привидения… Он клялся, будто в детстве к нему несколько раз являлся призрак монаха в капюшоне.
— А ты… — Оливия робко улыбнулась. — Твоя прекрасная колдунья больше не являлась тебе?
— Нет. И я уже соскучился. — Эдварду хотелось все свести к шутке.
— Знаешь, Лестер, у Эдварда тут, в Риме, есть подруга. Таинственная подруга, которая никому, кроме него, не хочет показываться…
Салливан перебил ее:
— И как долго вы еще пробудете в Риме, профессор?
— По крайней мере до тридцатого марта. Вечером тридцатого я должен прочитать лекцию. А в чем, собственно, дело?
— Так… Я все еще думаю об этой истории с сумкой… — Он помолчал, тасуя колоду. Потом продолжил: — В детстве я обожал истории про пиратов. В них действие всегда вертелось вокруг карты какого-нибудь острова, на которой крестиком обозначено место, где спрятано сокровище. Задача была — отыскать этот остров. Вот и я, простите мою назойливость, хотел бы узнать, о чем вы беседовали с князем Анкизи?
— Разговор шел исключительно на литературные темы. У старого джентльмена, похоже, хобби — изучение культуры.
Лицо Салливана помрачнело.
— Он сумасшедший. Я хорошо знаю этого старого черта. И уверяю вас — в своем безумии он может зайти очень далеко.
Эдвард хотел было ответить, но удержался, так как в это время синьора Джаннелли вошла в бар и что-то сказала бармену.
Когда она ушла, Эдвард обратился к Салливану:
— Вы не знакомы с неким полковником Тальяферри, коллекционером старинных часов с виа Маргутта?
— Понятия не имею, о ком вы говорите. — Мрачное лицо Салливана, казалось, окаменело. — Вы лучше подумайте, профессор, о том, что я сказал. Раз вам вернули сумку, может быть, хотят, чтобы вы что-то нашли. Карту острова…
— Синьор Форстер… Синьор Форстер! — к Эдварду подошел портье. — Вам сейчас звонили. Какой-то господин просил передать: если вас все еще интересует картина, можете прийти сегодня вечером вот по этому адресу. После десяти.
Он протянул Эдварду листок и удалился.
Оливия и Салливан молча переглянулись. Эдвард прочитал записку.
Потом они втроем вышли из бара и начали подниматься по лестнице.
Синьора Джаннелли из-за стойки портье, где она просматривала бумаги, проводила их тяжелым взглядом.
Та часть старого города, где оказался Эдвард, была в этот час довольно пустынной. Может быть, причиной тому стала гроза, которая приближалась к Риму, сообщая о себе глухими отдаленными раскатами грома и зарницами. Эдвард осторожно вел машину по узким темным улочкам. Время от времени он пригибался к рулю, чтобы прочитать их названия: виа дель Леуто, переулок деи Тре Арки, виа дель Арко ди Парма…
Этим вечером он в очередной раз испытывал иллюзию вневременья. А если быть точнее, иллюзию одномоментности прошлого, настоящего и будущего. Может, именно шкала времени — самая большая из всех иллюзий.
Он ехал по улицам, где рядом со средневековым храмом высились колонны эпохи Цезарей, а на здании конца прошлого века темнел встроенный античный карниз. Он пересекал площади, на которые мраморные императоры и первые христианские мученики вышли на совместную ночную прогулку. Он вел машину по той особой реальности, имя которой — Рим.
Машина пересекла площадь дель Оролоджо («Площадь Часов», — отметил про себя Эдвард), когда часы на колокольне соседней церкви пробили одиннадцать, потом поднялась к палаццо Монте Джордано, еще немного покружила по лабиринту узких улочек и остановилась в переулке Понтоначчо. Эдвард вышел из машины. Воздух в преддверии грозы отяжелел. Было душно. Запах нагретого за день пыльного асфальта перемешался с запахами цветущих садов. При тусклом свете фонаря Эдвард увидел идущую по переулку женщину в длинном темном плаще с капюшоном и узнал синьору Джаннелли. Она остановилась возле небольшой узкой калитки, расположенной, казалось, в ограде какого-то монастыря, и позвонила в старинный колокольчик. Дверь бесшумно открылась, и женщина исчезла за ней. Эдвард поднял голову. Это был тот самый адрес, который вручил ему в баре портье.
Он позвонил в тот же колокольчик. Несколько минут пришлось подождать. Между тем по улице пролетел вздох: листва колыхнулась под первым порывом ветра и пошел дождь. Молнии сверкали уже над самым городом.
Наконец калитка открылась. Перед Эдвардом стоял человек в темной одежде, с изможденным лицом аскета. Эдварду показалось, будто он уже видел его когда-то. Возможно, это был тот самый господин, который наблюдал за ним из окна дома напротив гостиницы «Гальба».
Не произнеся ни слова, аскет посторонился, предлагая Эдварду войти.
11
Человек в темной одежде провел его через дворик около небольшой полуразрушенной церкви и остановился возле старого здания. Они поднялись на несколько ступеней. Дверь открылась сама по себе — на пороге никого не оказалось. Когда Эдвард и его провожатый вошли, дверь закрылась за ними с легким скрипом.
Человек в черном сразу же растворился в темноте. Эдвард медленно прошел по мрачному коридору, в конце которого виднелся слабый свет, и очутился в просторном зале.
Помещение, простиравшееся на высоту всего здания, слабо освещалось двумя массивными канделябрами. В окна с выбитыми кое-где стеклами залетали порывы ветра. Потолок тонул во мраке, но там, вверху, слышалась возня летучих мышей. За круглым столом сидели несколько человек. Все разом обернулись в сторону вошедшего, словно только его и ждали.
Среди присутствующих было четверо мужчин. Эдвард узнал портного Пазелли и человека в черном, который непонятно каким образом уже оказался за этим столом. Рядом сидели синьора Джаннелли и какая-то женщина с блеклым, невыразительным лицом. Отдельно от остальных Эдвард увидел еще одну женскую фигуру, с головой укутанную в плотное покрывало.
Одно место за столом было свободно.
Эдвард ждал, пока к нему обратится кто-нибудь из тех, кто, сидя неподвижно, словно изваяния, смотрел на него.
Когда отгремел мощный раскат грома, заговорила синьора Джаннелли:
— Добро пожаловать, профессор. Мы заждались. Кое-кто хочет поговорить с вами.
Эдвард занял предназначенное для него пустующее место. Как раз напротив сидела женщина, укутанная покрывалом, — несомненно, медиум. Ее лицо едва угадывалось под плотной тканью, а на руках были тонкие белые перчатки.
Все склонили головы и опустили руки на колени, и только Эдвард положил ладони на стол и пристально посмотрел на медиума. В полумраке ему показалось, будто за ее спиной маячат еще какие-то фигуры в странных одеяниях, люди из другой эпохи — старик с потухшим взором недвижно сидел в кресле, какой-то мужчина стоял, опустив голову и скрестив руки на груди, две молодые женщины, причесанные по моде прошлого века, замерли, склонившись друг к другу.
Эдвард старался не поддаваться гипнозу, однако все сильнее чувствовал его действие. Пламя свечей мигало от порывов ветра, превращая все окружающее в некую фантасмагорию. Вдруг присутствующие одновременно подняли головы. Глаза у всех были закрыты.
Обтянутые перчатками руки медиума легли на стол и протянулись к рукам Эдварда.
— Спрашивай.
Голос медиума звучал из-под покрывала сдавленно, прерывисто. Казалось, женщина говорила, не разжимая губ.
— Где картина, которую я ищу? — спросил Эдвард, стараясь произносить слова ясно и громко.
Медиум еще ближе протянула к нему руки, дрожавшие от невероятного напряжения.
— На корабле. — Она говорила с трудом. — На корабле с веслами.
Эдвард растерянно, с недоумением обвел взглядом всех участников спиритического сеанса, и те, как по команде, опустили головы.
— А площадь? Она действительно существует?
— Существует. Ты должен найти ее.
В этот момент от сильного порыва ветра звякнули фрамуги и посыпались стекла. Миг спустя помещение осветила вспышка молнии, а следом прогремел оглушительный раскат грома.
Эдвард сглотнул слюну.
— Кто ты?
Медиум отвечала сдавленным голосом:
— Я — Марко Тальяферри.
— Как ты умер?
Струя ветра прошелестела по каменному полу сухими прошлогодними листьями. Эдвард повторил вопрос:
— Я спрашиваю, как ты умер?
Медиум опустила голову на грудь, потом подняла ее с величайшим усилием.
— Пусть удалятся остальные.
Участники сеанса — в том числе и те, что держались поодаль, — бесшумно поднялись и скрылись во внутренних помещениях. Звуки шагов быстро затихли.
Эдвард остался наедине с медиумом.
— Я хочу знать, как ты умер? Тебя убили?
Этот вопрос, казалось, причинял медиуму сильные страдания.
При очередной вспышке молнии две летучие мыши сорвались из-под высокого потолка и с писком закружились у них над головами. Женщина-медиум выглядела совсем обессиленной.