– А что я должна делать с этим маньяком?
– Ничего особенного. Он будет рассказывать тебе свою жизнь, а я буду сидеть за стеной и слушать, я уже почти все понимаю по-русски. А у тебя будут наушники, ты будешь слушать меня и переводить ему мои команды.
– А почему ты сам не можешь давать свои команды?
– Потому что команды нужно отдавать совершенно правильными фразами.
– Но я не могу остаться с ним тет-а-тет! Это маньяк! Убийца!
– Ничего страшного. Я буду за стеной, охранники будут за стеной… – Винсент принюхался к запахам из-за буфетной стойки, повернулся к буфетчице и энергично взмахнул пальцами, взятыми в щепоть. – Белла донна! Брависсимо! Одоре бенне!
Буфетчица покраснела от удовольствия и спросила, нужно ли посыпать омлет перцем и сделать ли Винсенту хлебные тостики.
– Си, синьора! Аморе миа!
Так вот в чем его секрет, мысленно усмехнулась Елена. Никогда в жизни никакой Банионис не сыграет, конечно, такую пылкую любовь к буфетчице за омлет из двух яиц.
– Но почему? – спросила Елена, когда Винсент снова повернулся к ней. – Почему во время работы с этим маньяком ты не можешь сидеть рядом со мной? Ты его сам боишься!
Винсент усмехнулся и снова обратился к буфетчице, которая принесла к их столику омлет, тостики и чай:
– Спасипо, анжело! Милле грацие! E tanto bеno! Это очень бьене! Я тепя лублю! Sei piu bella d’un angelo! Ты моя анжело! – И повернулся к Елене, сказал по-итальянски: – Потому, что в кабинете должно быть только два человека: объект и психиатр. И потому, что этот монстр должен привыкнуть только к одному человеку – к тебе.
– Господь наслал на них, Египтян, девять казней, одну за другой, но они все не отступали и не отпускали нас из Египта. И тогда опять пришел Моисей к фараону и сказал: так сказал Господь: около полуночи пройду Я посреди Египта. И умрет всякий первенец в земле Египетской, от первенца фараона, который сидеть должен на престоле его, до первенца рабыни, которая за жерновами, и все первородное от скота. И будет вопль великий во всей земле Египетской…
Карен ворвался в мой номер, словно пушечное ядро:
– Все! Они уже в Гамбурге!
– Кто в Гамбурге?
– Ну, московский оркестр! С моей виолончелью! Ты забыл?
– Откуда ты знаешь, что они в Гамбурге?
– Я звонил в Москву! Жена Кости сказала, что сегодня у них последний концерт, и дала мне телефон его отеля. Быстрей! Сколько у тебя денег?
– Триста шиллингов.
– Всего? Блин, куда ты тратишь деньги?!
– На женщин…
– Хорошо, одолжи мне триста! До завтра!
– Я не могу, я должен звонить сестре в Израиль.
– Ну до завтра же! Клянусь! Прошу тебя!
Я нехотя отдал ему деньги:
– Зачем тебе?
– На билет! – сказал он лихорадочно. – Значит, так: я сейчас уезжаю в Зальцбург, повезу Францу свою «кастрюлю». А ты будешь вечером сидеть внизу, в холле, и ждать звонка Кости из Гамбурга. С девяти вечера – ты понял?
– Карен, у меня свидание…
– Какое еще свидание? Ты с ума сошел? Моя виолончель стоит сорок тысяч рублей! Это семьдесят тысяч долларов! Ты понимаешь это?
(9 августа 2001 г.
Телефонный звонок прерывает мою работу, я беру трубку и слышу голос сестры:
– Алло, это ты?
– Я. Здравствуй. Что случилось?
– Ничего не случилось. Полтора месяца назад я морем послала посылку, подарок твоему сыну на день рождения. Вы получили?
– Нет еще… Морем – это всегда долго. Ты бываешь в Иерусалиме?
– Конечно, бываю. Я хочу снять там квартиру.
– Но ты видела, что там произошло вчера?
– А то ж! Конечно, видела!
– И все равно хочешь туда переселиться?
– А где у нас не взрывают? Так я живу тут двадцать два года! Разве я не видела такие взрывы своими глазами? Разве я не бежала в Тель-Авиве с рынка, когда там был взрыв? И разве я не бежала как сумасшедшая за автобусом, который горел? Дочка пошла в школу, а через минуту взорвался автобус, которым она всегда ездила в школу, и я бежала как сумасшедшая, и этот автобус горел на моих глазах, и я думала, что она там. А потом оказалось, что на этот автобус она опоздала, она ехала следующим…
Минуту спустя я кладу трубку. Вчера палестинский камикадзе взорвал в Иерусалиме многолюдную пиццерию, там погибли и были ранены почти две сотни человек, и моя сестра запросто могла быть среди них. Я откладываю свой лэптоп и принимаюсь ходить по комнате. Блин, какая тут может быть работа?!
А самое главное – узнав об этом «удачном» взрыве, вся Палестина высыпала на улицы, они стали танцевать и петь от радости. Нет, этим палестинцам просто повезло, что я не Шарон! Потому что, будь я Шароном, я бы в тот же момент приказал долбануть ракетами по всем этим танцующим и поющим!..
Н-да, я положительно не смогу сегодня работать, ну ее на фиг, эту главу про Карена и его виолончель…)
– Начинаем расслабление с большого пальца на левой ноге. Палец расслабляется… расслабляется… все больше и больше расслабляется палец… Следующий палец расслабляется…
Как ни странно, она довольно легко освоилась с новой ролью. Может быть, потому, что ее бархатный низкий голос радиодивы действовал на пациента буквально магически.
– Все тело расслабляется и наполняется теплом и покоем… Расслабляются глаза… лоб… язык… Все расслабляется, и вы засыпаете… Вы засыпаете покойным приятным сном, и ничто вас не беспокоит…
И он действительно засыпал – она видела это по его глубокому ровному дыханию.
В кабинете, отведенном им для работы в административном корпусе, было, по требованию Винсента, тепло и уютно. Зарешеченное и заиндевелое снаружи окно было задрапировано, а второе, в соседнюю комнату, окно, за которым дежурили Винсент, профессор Данилов и два охранника, было закрыто зеркалом, прозрачным с той стороны, и вообще в комнате ничто не напоминало больничную обстановку. Здесь, в центре, стояло большое кожаное кресло на манер кресел в первом классе авиасалона – с далеко откидывающейся спинкой, с подушечкой-подголовником и выдвигающейся опорой для ног. На этом кресле лежал Федор Богул, 28-летний ВМС – смертник, убийца, каннибал и вампир, привезенный из Белозерска. Елена медленно, в такт негромкой сублимирующей музыке ходила вокруг него, ее голос был мягок, тих, он обволакивал и внушал:
– Несмотря на то что вы спите, вы можете говорить и отвечать на вопросы. Рядом с вами близкий вам человек, с которым вы можете быть предельно откровенным. Итак, вы спите, вы спите глубоко, спокойно и приятно. Но вы меня слышите… Слышите, верно?
– Да, я вас слышу… – ответил Богул, не открывая глаз.
– Очень хорошо. Ваш сон углубляется, все клетки головного мозга погружаются в сон, ничто не возбуждает гипоталамус… – Теперь Елена уже синхронно переводила слова и команды Винсента, которые звучали в маленьком наушнике, вставленном в ее правое ухо. – Сейчас мы совершим небольшое путешествие в ваше прошлое… Итак, прошлое находится слева от вас, а будущее справа. И мы медленно уходим влево, мы погружаемся в это прошлое все дальше и дальше… Мы уплываем в прошлое… Мы уходим в него все глубже, и вместе с этим погружением отключаются все критические точки мышления, все формы активного сознания… А вот и начало, да, вот оно – год 1950-й, февраль, вы только что родились – 9 февраля… Что вы чувствуете? Расскажите, что вы чувствовали, когда родились?
И вдруг – Елена даже остановилась от изумления: высокий и потому длинно вытянутый в кресле мужчина, взрослый, плохо выбритый, какой-то мосластый, рано лысеющий, с тяжелой челюстью – вдруг этот мужчина искательно зашевелил головой, зачмокал губами, как грудной ребенок в поисках соски или материнской груди, и, не найдя ни того ни другого, заплакал, как младенец, без слез и засучил ногами.
Это было настолько дико и парадоксально, что Елена тут же забыла о своей роли, застыла на месте с открытым ртом, и только жесткий голос в наушнике вывел ее из этого состояния, отрезвил и заставил двинуться дальше, говоря:
– А теперь мы двинемся по линии вашей жизни на несколько лет вперед, но при этом вы уже не будете испытывать те чувства и ощущения, которые испытывали тогда. Вы будете смотреть на себя и события со стороны, как на телеэкране, и рассказывать мне все, что видите. Все, что видите. Итак, год 1960-й, вам десять лет, у вас только что умер любимый пес. Как его звали?
– Памир, – произнес Богул, вновь вытянувшись во всю длину кресла.
– Какой он породы?
– Никакой. Дворовый…
– Большой? Маленький? Какой масти?
– Маленький. Рыжий. Одно ухо черное…
– Вы его хорошо видите?
– Да.
– Отчего он умер?
– Он не умер. Его убили.
– Кто его убил? Он попал под машину?
– Нет…
– А вы видите, кто его убил?
– Да.
– Кто же? Вы сами?
– Нет. Мой отец…
– За что он его убил?
– Ни за что. Отец был пьяный, бил мать, а Памир схватил его за ногу, укусил. Тут отец со всей силы ударил его ботинком, Памир отлетел к стене, завизжал, не мог встать, а отец схватил топор и порубил его.
– Вы видите, как он его рубит топором?
– Да, вижу…
– То есть вам десять лет и вы при этом присутствуете. Что вы делаете?
– Я кричу. Мать меня держит, а я кричу, писаюсь и падаю в обморок.
– А потом?
– Потом я вижу, как я плачу, метлой собираю куски Памира в совок, заворачиваю в газету «Пионерская правда» и несу на кладбище.
– Далеко это кладбище от вашего дома?
– Нет. Четыре квартала и через пустырь.
– Кто-нибудь идет с вами? Мать? Друзья?
– Нет, никто. У меня нет друзей.
– И вы его хороните на кладбище?
– Да.
– А чем вы копаете могилу?
– Совком. Я специально принес из дома.
– И вы видите это место? Видите, где закопали собаку?
– Вижу.
– Где?