Но ладно! Он им устроит проверку! Он им такую проверку устроит…
Так, согревая себя злостью, Винсент широким шагом взошел по улице Горького вверх до площади Маяковского и, почти согревшись от быстрой ходьбы, вошел в гостиницу «Пекин», лифтом поднялся на пятый этаж.
– С праздничком! – по-свойски сказала ему дежурная по этажу, сидя за своим министерским столом в торце коридора, откуда ей видны были все двери гостиничных номеров. – А вашего ключика у меня нет, у вас гости.
– Гости? – переспросил Винсент. – Елена?
– Не только, – загадочно улыбнулась дежурная.
Винсент прошел по коридору, открыл дверь в свой номер.
Здесь за столом сидели улыбающиеся Елена и Иванов, а на столе…
На столе, перевязанная красной ленточкой, возвышалась стопка новеньких, в глянцевых переплетах книг с крупным заголовком:
Проф. Винсент КОРЕЛЛИ
ГИПНОЗ И ПРОГРАММИРОВАНИЕ ИНФОРМАТИВНОГО ЧЕЛОВЕКА
А на этой стопке стояла большая бутылка «Хеннесси» – самого любимого коньяка профессора Винсента Корелли.
– А вот и автор! – воскликнул Иванов и встал, произнес церемонно: – Дорогой Винсент! От имени нашей скромной организации этим маленьким подарком мы поздравляем вас с Днем Советской Армии! Позвольте открыть бутыль…
Винсент всплеснул руками от счастья:
– Мамма миа! Моя книга! По-русски!
Но и обнимаясь благодарно с Ивановым, он мысленно усмехался: нет, полковник, ты хочешь меня купить билетом на гостевую трибуну? мощью вашей армии? изданием моей книжки? – не выйдет, я же тебя насквозь вижу…
Вадинька, я не знаю, откуда у тебя эта информация, но она правильная – у нас действительно холодно по ночам. То есть днем +17–18, но ночью приходится включать газ, поскольку батарея не работает в холодное время суток, а работает только днем, когда и без нее жарко. Такие порядки. В школах тоже нет отопления, с ночи сырой холодный воздух стоит в классах, как в погребе, а потому с восьми утра все дети сидят в пальто, кашляют и чихают. И даже когда на улице к 12 часам дня становится тепло, в домах еще очень холодно. У всех, у кого я была в квартирах, – собачий холод, ходят дома в десяти одежках и выходят днем на улицу погреться. При этом все дома приспособлены к жаре – в коридорных стенах дырки и проемы для вентиляции, в квартирах форточки незакрывающиеся. По возможности стараюсь не пускать Асю в школу, так как кашель пока не отступает. Я тебе об этом не писала, чтобы ты не нервничал, но ты, наверное, получил информацию от израильских туристов или от евреев, которые из Израиля сбежали. Не знаю, что ты отправил нам в своей бандероли, она еще не пришла, но учти, что за все вещи, которые приходят по почте, тут нужно платить очень большую пошлину. Поэтому многие находят другие пути – передают вещи с израильскими туристами. Нам с Асей нужно пару свитеров, теплые юбки и колготы – мне любого цвета, а ей белые для школы. Я бы и тут разорилась на эти шмотки, но, во-первых, хорошие вещи здесь очень дороги, а во-вторых, нас, новеньких и с плохим ивритом, всюду обсчитывают – в автобусе, в магазине, в лотке…
Ладно, разнюнилась! На войне как на войне. Ася в магазине теперь протягивает хозяину лиру и бодро произносит на иврите: «Дайте, пожалуйста, жвачку!», и он дает ей ту же жвачку, за которую месяц назад бессовестно драл с нас четыре лиры.
Вообще цены никто не контролирует, ведь все магазины частные. Поэтому в одном магазине цена на вещь одна, а буквально через дорогу на ту же вещь цена другая. Свободный мир! Зато нет черного хлеба, нет художественной гимнастики для Аси, нет танцевального кружка, а есть балетная студия за большие деньги.
Правда, я здесь слышу разные комплименты на свой счет – что я такая интересная, с такой специальностью и т. д.! Но это тут же оборачивается тем, что все жены видят во мне опасность и всякие дружеские отношения с семейными парами прерываются, едва начавшись. И вообще такое впечатление, что здесь каждый второй – неудачник, все рассказывают, кем они были в Союзе, а кем стали здесь…
Впрочем, если посмотреть с другой стороны, то каждый второй – удачник…
Вот у Аси тут тьма поклонников, и сейчас ее опекают старики израильтяне, которые живут буквально напротив нашего дома. А Изя, ассистент Андриевского, сказал, что Андриевский ему звонил по поводу Аси, – я думаю, это ты достал каким-то образом Феликса в Лондоне, да? Короче, Изя начал репетировать с ней новую программу.
Между тем в Сирию продолжают прибывать кубинские десантники, у нас армии объявлена готовность номер 1, и все вокруг говорят о войне. Вчера Ася пришла из школы и спросила: «Мама, а война будет?» Так мы приобщаемся…
ХЭЛОУ, ДЯДЯ ВАДИК-ТЮЛЬПАН! ЭТО РОМАШКА АСЯ. Я ПО ТЕБЕ СКУЧАЮ. КОГДА МЫ ПОЛУЧИЛИ ТВОЕ ПЕРВОЕ ПИСЬМО, Я ПЛАКАЛА. МНЕ НРАВИЦА ТЕЛЯВИВ, Я ЗДЕСЬ ХОЖУ В ШКОЛУ, УЧУ ИВРИТ, И Я УЖЕ НЕМНОЖКО ЗАБЫВАЮ ПИСАТЬ НА РУССКОМ. В ШКОЛЕ БЫЛ ТАКОЙ СЛУЧАЙ: УЧИТЕЛЬНИЦА СКАЗАЛА ЗАПИСАТЬ ДОМАШНЕЕ ЗАДАНИЕ, Я ЗАПИСАЛА ЕГО ПО РУССКИ, НО В ДРУГУЮ СТОРОНУ, ТО ЕСТЬ С ПРАВО НА ЛЕВО КАК ПИШУТ ИВРИТ. А ПОТОМ НЕ СМОГЛА ПРОЧИТАТЬ. Я В ШКОЛЕ СДЕЛАЛА КРУЖОК ТРУДА. А СЕГОДНЯ КО МНЕ ПОДОШЛИ МАЛЬЧИК И ДЕВОЧКА И ПОПРОСИЛИ МЕНЯ, ЧТОБЫ Я НАУЧИЛА ИХ ГОВОРИТЬ ПО-РУССКИ. МНЕ ОЧЕНЬ ХОЧИЦА СПРОСИТЬ КАК У ТЕБЯ ДЕЛА? В ТЕЛЯВИВЕ СЕЙЧАС ЗИМА, И НЕМНОЖКО ХОЛОДНО. ЕСЛИ МОЖЕШЬ КУПИ МНЕ ПОНЧО. А МАМА НЕ ЗНАЮ КОГДА БУДЕТ ГОВОРИТЬ НА ИВРИТЕ. МНЕ МАМА КУПИЛА ПРОИГРЫВАТИЛЬ НЕ СТЕРЕО, НО СТОИТ ТЫЩЮ ДВЕСТИ. ВООБЩЕ У МЕНЯ ВСЕ ХОРОШО, ТОЛЬКО Я НЕМНОЖКО ЧИХАЮ И МНОГО КАШЛИЮ. СКОРО ПРИЕЗЖАЕТ ФЕЛИКС АНДРИЕВСКИЙ, ПРИБЛЕЗИТЕЛЬНО ЧЕРЕЗ ДЕВЯТЬ ДНЕЙ. МЫ С ИЗЕЙ ГОТОВИМ ДЛЯ НЕГО СПЕЦИАЛЬНУЮ ПРОГРАММУ. Я ИГРАЮ ВАРИАЦИИ ДАНКЛА НА ТЕМУ ПАЧИНИ И НА ТЕМУ ВЕЙГЛЯ ЭТЮД 64 И 52. ПРЕРЫВАЮ ПИСЬМО ПОТОМУ ЧТО ХОЧУ СПАТЬ. ЗУБЫ У МЕНЯ УЖЕ ШАТАЮЦА, СКОРО БУДУТ НОВЫЕ. ЕЩО НАС В ШКОЛЕ НАУЧИЛИ НАДЕВАТЬ ПРОТИВОГАС НА ГОЛОВУ, НО ЭТО БОЛЬНО И ЖАРКО. ФИДЕЛЬКАСТРО Я НЕ ЛЮБЛЮ. ЦЕЛУЮ ТЕБЯ. РОМАШКА.
Полигоном для эксперимента с Богулом-Пильщиком была выбрана станция Михнево по Рязанской железной дороге – и от Москвы недалеко, и обзор отличный, вся площадь между станцией и рынком просматривается как на ладони.
За «объектом» заехали в полдень на двух машинах – в одной, серой «Волге», полковник Иванов и профессор Корелли, во второй, в «уазике», Елена Козакова и двое спецназовцев.
В «Кащенко» Иванов и Корелли остались в «Волге» у проходной, а Елена с провожатыми направилась в больничный корпус номер 7. «Кащенко», не в пример Институту Сербского, был целым городом за глухим забором – многоэтажные больничные корпуса стояли тут среди заснеженного парка, от корпуса к корпусу вели узкие, протоптанные в глубоком снегу тропинки и дорожки. На этих тропинках и дорожках не было людей, и это создавало ощущение пустоты и необжитости, но, приглядевшись, можно было понять, в чем дело – все окна в больничных корпусах были закрашены белой краской. А при еще большей внимательности можно было углядеть крытые машины у служебных подъездов этих корпусов и дым над кочегаркой…
В седьмом корпусе Елену и ее спутников, конечно, ждали главврач больницы и лечащий врач Якова Пильщика (Богула).
– Ну как он? – спросила Елена, поздоровавшись и направляясь за врачами по коридору к палате «узников Сиона», куда после ритуальной операции был помещен Пильщик-Богул для укрепления его веры в свое еврейство.
– В общем, все нормально. Но… – замялся главврач.
– Но что? – удивилась Елена. После перевода в «Кащенко» Винсент (через Елену) провел с Пильщиком-Богулом еще шесть сеансов сеггустивного программирования, после которых никаких сомнений в успехе эксперимента уже не оставалось – Богул сознавал себя Пильщиком, и никем другим. Что могло тут случиться?
– Не знаю, как сказать… – смущенно ответил главврач. – Вам, как даме, мне несколько неудобно об этом говорить…
– Говорите. Что случилось?
– Нет, лучше вы сами посмотрите…
Они подвели ее к окошку в двери палаты, забранному белой покрашенной решеткой. Елена заглянула в палату и тут же отвернулась.
– Видите? – сказал главврач. – И так он часами сидит в койке, разглядывая свой член. И улыбается как блаженный.
– Но он же не онанирует, – заметил лечащий врач.
– Да, в остальном он тихий и нормальный, – сказал главврач. – Будете забирать?
– На несколько часов, – сообщила Елена.
– Куда мы едем? Неужели меня выпустили? А за что меня вообще посадили в психушку? А почему ко мне не пускают родителей?
Елена добросовестно отвечала и следила за его реакцией. Он сидел на заднем сиденье «Волги» с двумя спецназовцами по бокам. Конечно, он возбужден, но кто не был бы возбужден выходом из психушки?
– Яша, вас поместили в больницу по просьбе ваших родителей. Я же вам объясняла: вы хотели сами сделать себе обрезание, это их напугало. А в больнице вам пошли навстречу, сделали все профессионально…
Это было частью легенды, внушенной ею новому Пильщику с подачи Винсента.
– А куда вы меня везете? Домой?
– Нет, пока – нет. Мы с вами совершим пробную прогулку. И если вы будете себя хорошо вести…
– Прогулку с охранниками? – удивился он.
– Нет, они с нами только на первые минуты. Скажем, до Павелецкого вокзала. А там мы с ними расстанемся. Они, конечно, немножко боятся оставлять меня, но…
– Боятся? Почему? Я же совершенно нормален!
– Я вижу…
Она и вправду видела, что он безопасен. Больше того – второго такого безоблачно-счастливого и сияющего благодушием лица она не видела в своей жизни. Возможно, родители Пильщика и не узнали бы в нем своего сына, но и родители Богула не узнали бы в нем своего Богула. Да что там родители! Даже сам Богул прежний не узнал бы себя! Это каким-то странным манером округлившееся лицо, эти сияющие глаза, эта открытая улыбка человека, который наивно ждет от мира только добра и радости… Хотя всего пару дней назад Елена сама внушала ему этот позитивно-положительный настрой к жизни, но кто мог подумать, что он усвоит его до такой степени! Действительно блаженный…