И Карен, приютившись в какой-то каморке бывшего борделя у вокзала Термини, сел «пилить» мировой репертуар…
А история Анны Сигал, возлюбленной легендарного Раппопорта, который в Москве, перед отлетом в эмиграцию, сжег в камине миллион долларов? Легенды об этой женщине преследовали меня всю дорогу от Москвы до Рима. А точнее, это я шел по ее легендарным следам. Она прилетела в Вену со своим уникальным золотистым эрдельтерьером, но в первый же день ей сказали в ХИАСе, что собак в Америку не пускают. И это было правдой – сегодня у нас в Ладисполи беспризорно бегают чемпионы и медалисты московских собачьих выставок – чистокровные сеттеры, пудели, боксеры и спаниели, которых эмигранты правдами и неправдами провезли от СССР до Италии, но бросили здесь, поскольку оказалось, что в США их с собаками не впустят. Однако Анна не могла бросить своего эрделя! Шесть лет назад она разлучилась с сыном – муж увез его в эмиграцию, а Анну не выпустили, поскольку она имела глупость сразу после окончания юрфака МГУ год проработать юрисконсультом какого-то «почтового ящика» и на ней висела секретность. Но теперь она вырвалась из СССР, оставила в Москве второго мужа, друзей, квартиру на Фрунзенской набережной, машину, деньги, наряды, статус члена Коллегии московских адвокатов и одной из самых ярких женщин московского бомонда, но Чарли – Чарли, которого она вырастила как родного ребенка (или даже взамен родного ребенка), – она забрала с собой. Они прилетели в Вену, и тут – такой удар! Что же делать? Оставить Чарли австрийцам? Да он тут умрет…
И Анна из Вены позвонила в Москву своему бывшему мужу и сказала, что отправляет ему Чарли обратно – на срок, пока доберется до США и выбьет там разрешение ввезти собаку прямо из СССР.
И что вы думаете? У нее было 136 долларов – столько, сколько нам разрешают вывезти из «совка», а собачий билет от Вены до Москвы стоит 240. Так Анна пошла к ювелиру, сняла из ушей золотые серьги, а с руки золотые часы и получила за них 200 долларов. На все свои деньги она купила для Чарли билет и специальную клетку, доплатила в венском аэропорту за усыпление собаки, и спящего эрделя уложили в самолет, а там, в Шереметьево, бывший муж Анны встречал этого пса.
Это был единственный в истории нашей эмиграции случай, когда советская власть без всяких проволочек разрешила беженцу вернуться в СССР буквально через два дня после эмиграции…
Проводив своего Чарли, Анна заболела. «Я не хочу, – говорил мне в Вене доктор Трончак, – чтобы вы заподозрили ее в каких-то дурных наклонностях. Просто это женщина с таким темпераментом! Когда в Москве крупный гэбэшник вербовал ее в стукачки, она провела свое приватное расследование и выяснила, что этот полковник страдает импотенцией. Как по-вашему, что она сделала? Она нашла под Москвой, в Подольске, гениального сексопатолога Лифшица, который помогает импотентам хирургическим способом, и в обмен на адрес этого мастера получила у гэбэшного полковника разрешение на эмиграцию! Вот какая это женщина, понимаете? Когда она рассказывала мне, какими глазами смотрел на нее ее пес в аэропорту перед тем, как его усыпили, – даже у меня комок подступил к горлу…»
Короче говоря, разлука с любимой собакой была для Анны таким же ударом, как для Карена потеря его виолончели. Вернувшись из венского аэропорта в отель «Вулф», она свалилась в кровать с температурой сорок. Доктор Трончак, муж мадам Беттины, который от ХИАСа обслуживает всех эмигрантов, прописал ей какие-то лекарства от гриппа, но лекарства не помогли. Соседки-эмигрантки растирали ее водкой и поили медом – ничего не помогало. Однажды ночью они уже думали, что она умирает – температура была 41,7!
Но Анна не умерла. Провалявшись неделю с температурой, она пришла в себя и уехала в Италию – таким же поездом, что и я. В Риме она поселилась там, где потом жил Карен Гаспарян, – в какой-то жуткой «вороньей слободке» у Термини, где когда-то был привокзальный притон «Тосканини», но не такой, как у чистюль австрийцев и мадам Беттины, а итальянский – грязный, замызганный, с ободранными стенами и крохотными комнатками-пеналами, в которых едва помещалось по одной койке-«станку»… Переименованный итальянской Беттиной донной Лаурой в пансион для еврейских эмигрантов, этот бывший бордель стал первым римским пристанищем многих персонажей моего будущего фильма – через него прошли Инна с мужем и сыном, Анна Сигал, Карен и Лина – та самая простуженная Лина, которая летела со мной одним самолетом из Москвы и с которой я хотел познакомить Карена в Вене. В «Тосканини» они познакомились без меня, но, как я уже сказал, теперь Карену было не до женщин – он должен был за пару месяцев «перепилить» весь мировой музыкальный репертуар и, как боксер перед боем, сел на полное воздержание…
А Анна Сигал… Ее римскую эпопею я знаю не по легендам, а из самых достоверных источников. Уже через несколько дней после ее приезда в Рим, во время рождественской службы нового Папы Римского на площади Святого Петра (где было порядка ста тысяч итальянских католиков и любопытных туристов со всего мира), с ней знакомится Виктор Кожевников, профессор музыки и диктор-редактор русской программы «Радио Италии», и – влюбляется в нее по уши! Анна переселяется к нему, он возит ее на своей машине по всей Италии – в Перуджу, где он преподавал, в Милан, в Калабрию. И вот уже Анна сама гоняет по Риму на мощном Витином «пежо» 1976 года, лихо ориентируясь в римских улочках и переулках, и – что самое интересное – легко сочетает эту свою броскость, красоту, яркость и способность войти с Виктором в любую итальянскую аристократическую компанию с чисто русско-еврейской заботливостью о мужчине, с которым она живет. Она готовит ему замечательные обеды и приводит его квартиру и гардероб в божеский вид, да так, что этот закаленный русский холостяк – можете представить его квартиру и образ жизни до появления Анны! – вдруг начинает жить как римский патриций.
Я не уверен, что Анна любила его, но я знаю от самого Виктора, что она относилась к нему с материнской заботой. А именно этого не хватало ему все двенадцать лет его жизни в Италии. И потому, когда Анне сообщили в ХИАСе, что из Штатов пришла ее въездная виза, с Виктором стало плохо. «Старик! – рассказывал мне сам Виктор, когда Карен притащил меня к нему на крошечную улочку на берегу Тибра. – Ваша эмиграция для меня – проклятие! До вас я тут жил спокойно – ну, были какие-то итальянки, немки, но это было так, преходяще. И вдруг это нашествие русских евреек в Рим, это же просто Апокалипсис! Нет, правда! Куда ни пойдешь – всюду русская речь, и всюду я натыкаюсь на этих евреек, которым нужно показать, где почта, где Американское посольство, где Ватикан и где продаются дешевые женские колготки. По-итальянски спросить они не умеют, цен они не знают, я начинаю им помогать, влюбляюсь и – ну, ты понимаешь… Но одно дело, когда у меня тут были романы с итальянками, – даже если я уже давно чешу по-итальянски как по-русски, это все равно что-то не свое, чужое. А тут – родной язык, родная психология плюс еврейская красота и русско-еврейская кухня! На этом любой двинется! Однако, старик… Полгода назад у меня был роман с одной пианисткой, она ушла ко мне от мужа, мы чудно жили, но когда им пришла американская виза, она вернулась к мужу и улетела с ним в Штаты. Представляешь? Конечно, будь на моем месте какой-нибудь блядун, он тут же нашел бы себе другую. Но я же не блядун, и мне уже сорок лет – я стал звонить ей в Бостон, просил вернуться, а она сказала, что вернется, если я устрою ее мужа на работу в Римский симфонический оркестр. Вот этого, старик, я в вас не понимаю! Ну если ты уходишь от мужа, почему любовник должен заботиться о твоем бывшем муже? Ну скажи мне, пожалуйста!»
Что я мог ему сказать? Что эту способность тащить мужей на своей спине через всю жизнь еврейские женщины переняли у русских баб? Я промолчал. Не дождавшись ответа, Виктор продолжил: «Честно тебе скажу: Аня спасла меня от этой пианистки и ее мужа. В Аню я действительно влюбился, да что там влюбился – я полюбил ее по-настоящему, навсегда. И когда она получила эту сраную американскую визу, я стал просить ее выйти за меня замуж, я звал ее в путешествие по Европе – во Францию, в Бельгию, Швейцарию! Я говорил ей: ну что тебе еще нужно? Я тебя люблю, ты получишь итальянское гражданство, я помогу тебе выучить итальянский язык, устрою в адвокатскую фирму! Зачем тебе Америка? Посмотри, какая Италия замечательная страна! Но она уехала, представляешь? Уехала из Италии! Ну что вы все рветесь в эту…баную Америку?»
Я представил себе этот трогательный персонаж в кино в исполнении Мягкова или Трентиньяна – обаятельный русский музыкант, добрая и открытая душа, еще в юности сбежал от советской власти в России в благословенную Италию, чтобы через двенадцать лет его, как рок, настигли здесь русские еврейки и, походя, транзитом одаривая своей любовью и кухней, бросали и улетали в призрачно-золотую Америку. Да это же отдельный фильм! Роберто Росселини или Отари Иоселиани сделали бы из этого фестивальное кино – грустное и трагикомичное. А может, я это сделаю – после «Еврейской дороги»? А? Как его назову? «Рим – еврейский город»?
Вчера я узнал, почему Анна Сигал бросила Кожевникова и уехала из Италии.
Я сидел в ХИАСе у Люции Фалк, это была моя очередная (восьмая? десятая?) попытка проникнуть в тайны работы ХИАСа и «Джойнта», которые перемалывают наш эмигрантский поток, отправляя одних в Штаты, других в Канаду, а третьих в Австралию. И первая же встреча с этими сросшимися фирмами-близнецами приводит вас в состояние шока своим родством с манерой работы советского ОВИРа: делайте то, что вам говорят; пишите то, что вам диктуют; не задавайте никаких вопросов, и тогда вы быстро и без проблем уедете в Америку!
Но люди есть люди, они не хотят и не умеют становиться простыми зернами в конвейере этой мельницы – особенно евреи! Каждый пуриц[28] претендует на исключительность своей персоны и своей судьбы, каждый хочет как минимум в Калифорнию или на худой конец в Бостон. Но всякое проявление индивидуальности выводит конвейер из равновесия, злит его и раздражает, и тогда сходство ХИАСа с ОВИРом становится еще рельефнее – его руководители уже не скрывают своего надменного раздражения и даже расового превосходства, а их ассистентки и ассистенты – все эти двадцатилетние студенты факультетов славистики – держат на лицах такое выражение, как новичок-ассенизатор, отправленный по настоянию папы-миллионера на работу для прохождения «школы жизни». Да, да – будь вы и сами хоть трижды евреи, но если через ваши руки ежемесячно и ежедневно проходят тысячи судеб, то и за самую высокую зарплату вы не удержитесь от соблазна возвыситься над этим потоком и побаловаться своей властью.