– Саммер Прайс! – позвал он.
– Это я.
Мужчина прищурился. Он не сделал ни попытки улыбнуться, ни протянуть мне руку.
– Я Антон Ван Цвиден, дирижер оркестра.
– Знаю, приятно наконец познакомиться с вами лично, – немногословно произнесла я без всякой любезности в голосе.
Он кивнул и чуть приоткрыл дверь.
– Входите, мисс Прайс.
Как и было велено, я вошла в большой концертный зал. Ксандер и Итан последовали за мной, словно две тени. Я двинулась вперед за дирижером, к сцене, которая была совершенно пуста, если не считать концертного рояля и стула рядом с ним. Тем временем Ксандер и Итан сели в первый ряд, игнорируя косые взгляды.
Ван Цвиден устроился за столиком напротив сцены, за которым сидели еще двое мужчин. В обоих я признала известных членов Нью-Йоркского оркестра. Дирижер указал на единственный стул, стоявший перед столом, и я села.
– Мисс Прайс. Вы здесь, потому что хотите стать пианисткой в нашем оркестре. Это верно? – холодно поинтересовался Ван Цвиден.
– Да, – кивнула я, ощущая, как желудок слегка сжался от беспокойства.
– Как давно вы играете на пианино? – спросил дирижер, хотя ответ наверняка был написан на бумагах перед ним.
– Уже семнадцать лет, – ответила я как можно спокойнее.
Ван Цвиден даже не моргнул.
– А что, мисс Прайс, вы надеетесь получить от нас? Как вы думаете, что вы можете сделать для нашего оркестра?
Сбитая с толку вопросом, я быстро моргнула.
– Музыка – это моя жизнь. Вот почему я здесь, – проговорила я и в тот же миг почувствовала, что сказала что-то совершенно неправильное.
– Это не ответ на мой вопрос, мисс Прайс. Мой вопрос заключался в том, чем владеете вы, что может иметь ценность для нас.
Глаза Ван Цвидена сверлили мои, и я с абсолютной уверенностью знала, что мой ответ, каким бы он ни был, окажется неправильным. Просто дирижер уже не сомневался, что у меня нет ничего, что бы он хотел. Мои плечи напряглись, но я вызывающе подняла подбородок.
– Мой ответ останется тем же. Я здесь, потому что люблю музыку. В любой форме. Она – моя жизнь, и я наполню ею каждую минуту, что бы ни случилось сегодня.
В зале воцарилась тишина. Пронзительные глаза дирижера задержались на мне еще немного, прежде чем он едва заметно кивнул.
– Вы взяли с собой необходимый репертуар?
– Нет.
– Вы сами сочинили пьесу?
– Нет.
– Чего, мисс Прайс, вы хотите здесь?
– Заниматься музыкой, – тихо повторила я.
В зале стало так тихо, что можно было услышать, как тикают часы. Дирижер глубоко вздохнул, а потом кивнул еще раз.
– Тогда сделайте это, мисс Прайс. Покажите нам свою музыку.
И именно это я и сделала. Это немного походило на сон. Словно со стороны наблюдая за собой, я поднялась по ступенькам на сцену. Села на табурет и положила пальцы на голую полированную слоновую кость. Клавиши прижимались к моим пальцам, будто старые друзья, и я поняла, как сильно мне не хватало этого ощущения.
Мое сердцебиение замедлилось, но оно стучало в ушах, как ритм ненаписанной песни.
Бум.
Бум.
Бум.
Я глубоко вздохнула и начала играть.
Все скрытые чувства потекли из черной дыры во мне и превратились в ноты, сложились в мелодию. Мои пальцы пробегали по клавишам, рассказывая о страхах и надеждах. Слезах и смехе. О доверии и предательстве. Об одинокой девушке, которая встретила сломленного парня, а затем девушка тоже сломалась, а парень остался одиноким.
Пустота во мне растворялась нота за нотой, в то время как мои пальцы все более возбужденно летали по клавишам. Звуки слились в дисгармоничный крик, вырвавшийся из самых недр. Однако я не перестала играть. Пусть мир услышит, что я испытываю, что он сделал со мной, как разорвал меня на части. Я играла и играла до тех пор, пока дыра во мне не исчезла, из меня не вытекло последнее чувство. Совершенно обессиленная, я опустила руки. В середине такта. Я просто оборвала звук, и аккорд эхом отразился по всему залу.
Потребовалось два, три, четыре вздоха, чтобы я заметила пот, струившийся у меня по лбу. Когда я подняла глаза, все взгляды были устремлены на меня. Ксандер и Итан сидели с открытым ртом. Ван Цвиден смотрел на меня пронзительно и бесконечно долго. По крайней мере, мне так показалось.
– Как называется эта пьеса, мисс Прайс? – наконец в полной тишине спросил он.
Я глубоко вздохнула.
– «Любовь», – хрипло ответила я. – Это называется «Любовь».
Ван Цвиден раздул ноздри. Его рука взяла лист бумаги и медленным решительным движением скомкала его в небольшой шарик и бросила в мусорную корзину рядом с ним.
– Спасибо, мисс Прайс. Мы с вами свяжемся, – холодно произнес он.
С дрожащими коленями я встала и, не говоря больше ни слова, покинула концертный зал.
33
Мы молча отправились в аэропорт. Ксандер уже успел забрать наш багаж из квартиры и отвезти туда, чтобы снова не столкнуться с прессой. Меня это не волновало. Я бы улетела обратно во Флагстафф и без багажа.
Когда мы наконец прибыли в аэропорт, оставалось мало времени. Ксандер крепко прижал меня к себе.
– Я люблю тебя, сестренка. Ты это знаешь, не так ли?
Я кивнула и тоже обняла его.
– Мне жаль, – прошептала я.
Брат тихо вздохнул.
– Не так, как мне. – Мы осторожно отстранились друг от друга, и он зашагал на регистрацию на свой рейс в Новый Орлеан.
– Как ты себя чувствуешь? – спустя целую вечность спросил Итан.
– Словно пустой белый лист, – проворчала я.
Он глубоко вздохнул, и я почувствовала его руку у себя на спине. Итан нежно погладил меня. Медленно добрался до моего бедра и притянул меня в бесконечно ласковые объятия.
– Любовь, – пробормотал он. – Ты ведь любишь его, не так ли? – Итану незачем было уточнять, кого он имеет в виду. Мы оба это знали.
– Мне жаль, – слабо прошептала я.
Он слегка дрожал, зарываясь лицом в изгиб моей шеи.
– Мне тоже, мне тоже… – прошептал он. Его руки на мгновение прижали меня к себе, прежде чем отпустить.
– Я не могу быть с тобой, Итан, – мягко призналась я. – Я просто не могу этого сделать.
– Я знаю, – просто ответил он.
Мы смотрели друг на друга, заглядывали друг другу в глаза, и я понимала, что что-то сломалось внутри нас, и оно должно зажить. Здесь, в этом аэропорту, часть нашей дружбы умерла, и мы оба оплакивали ее. Вместе. Мы скорбели, пока ждали вылета. Мы скорбели, когда ступали по гулкой металлической трубе на самолет. Мы оплакивали нас весь обратный полет во Флагстафф. Тихо и спокойно. Мы не касались друг друга, но расстояние между ними не превышало нескольких сантиметров.
Мы горевали, пока не приехали во Флагстафф и Итан не отвез меня домой. В тихий, одинокий дом. Дом, где меня никто не ждал, чтобы взять за руку. Никто не хотел заставить меня улыбнуться. Итан попрощался со мной у входной двери и уехал. Только когда после всех этих недель я снова оказалась в своей комнате и позволила себе упасть в кровать, наконец пришли слезы, которых я так долго ждала.
Я плакала и плакала. Плотина была прорвана, и я сама позволила это. Когда-нибудь станет лучше. В какой-то момент боль уйдет. Я цеплялась за эту мысль, сотрясаясь от жалких рыданий. Они словно смывали старую жизнь, которую я знала до сих пор. Когда-нибудь станет легче. Непременно.
34
Один месяц спустя
Когда-нибудь станет лучше. Непременно.
35
Два месяца спустя
Когда-нибудь станет лучше. Непременно.
36
Пять месяцев спустя
Когда-нибудь станет лучше. Непременно.
37
Шесть месяцев спустя
Когда-нибудь станет лучше. Непременно.
Я в последний раз решительно провела рукой по идеально расчесанным волосам и попыталась улыбнуться. Результатом стала печальная гримаса, которая вместе с немного покосившейся шапочкой выпускника на моей голове выглядела только еще более жалкой.
– Ты смешна. Как ты можешь еще оплакивать этого идиота? – пробормотала я сама себе. Ответом стал взгляд карих, бесконечно грустных глаз.
Тихий стук заставил меня вздрогнуть.
– Эй, бакалавр всех наук, ты готова? Нам пора, – сказал Ксандер и улыбнулся.
– Сейчас десять, праздник начнется только через два часа, – ответила я.
Брат скорчил гримасу.
– Ты хочешь мучить меня еще дольше? Мама не переставала с самого завтрака объяснять мне, какое я для нее разочарование. Еще десять минут, и я засуну голову в печку и включу газ.
– У нас электрическая плита.
– Тогда я понюхаю «Мистера Пропера». Пожалуйста, пойдем отсюда, – причитал Ксандер. Он выглядел ужасно. Я сомневалась, что он вообще спал с тех пор, как позавчера прибыл во Флагстафф. Почему-то мне его стало жалко, но я не могла не рассмеяться.
– Находиться дома в первый раз за два года трудно, не так ли? – поинтересовалась я, но все же проявила снисходительность и покинула комнату вместе с ним.
– Это ад! Если бы я не сделал этого давно, я бы съехал прямо сейчас. И что за странная помощница у мамы? Она ей и задницу вытирает? – фыркнул Ксандер, качая головой.
– Радуйся, что тебе не нужно этого делать. Любой человек, который терпит нашу мать, пусть и за деньги – святой, понял?
Вместо ответа брат просто перекрестился.
Задолго до того, как вошли в гостиную, мы услышали нашу родительницу. Она кричала в телефон целую кучу ругательств.
– Гори в аду! – взвизгнула она и повесила трубку в тот момент, когда мы вошли.
– Это был папа? – спросила я.
Мама неестественно улыбнулась.
– Я должна передать тебе привет. У него не получится приехать, его работа, очевидно, задержит его в Бостоне еще дольше. Работе сейчас двадцать три, и она блондинка.
– Они становятся старше, – заметил Ксандер, умудряясь выглядеть по-настоящему впечатленным.
Взгляд моей матери метнулся к нему и, если это вообще возможно, стал еще более кислым.