Офицер смотрит на нее сверху вниз.
Бабушка, может, и маленькая — я уже выше ее, — но свирепая.
Она вздергивает подбородок и смотрит прямо на него.
— Неважно, — бормочет он. — Я здесь только для того, чтобы передать сообщение.
— Какое? — спрашивает бабушка.
По его лицу пробегает улыбка. И это не добрая улыбка. Он засовывает руку в карман и достает конверт официального вида, но не отдает его. Вместо этого холодным и спокойным голосом говорит:
— Прошлой ночью в тюрьме, где содержалась ваша дочь, произошел бунт. Одна из заключенных заколола ее. Спасти ее не удалось. Она мертва.
«Она мертва.
Мертва.
Нет».
Бабушкины пальцы сжимают мое плечо. Единственный признак того, что она слышала, что он только что сказал.
Он протягивает бабушке конверт. Она его берет.
— С вами свяжутся по поводу тела.
«Тела».
Затем он поворачивается и уходит.
«Мертва.
Заколота.
Тела.
Мама.
Нет».
Слышу, как кто-то кричит.
Не понимаю, что это я, пока бабушка не притягивает меня в свои объятия, крепко прижимая к себе.
— Нет, нет! — Я отталкиваю ее, чуть не падая навзничь.
— Ривер…
— Нет! Она не... она не... нет!
Я поворачиваюсь и бегу через весь дом.
«Она не может быть мертва. Не может.
Нет».
Я возвращаюсь в мастерскую.
Стеклянный шар там, где я его оставил.
Она никогда его не увидит, потому что мертва.
Мертва из-за меня. Из-за того, что я натворил.
Схватив шар, швыряю его в полку, где стоит все, что я для нее сделал.
Шар влетает туда с оглушительным грохотом, разбивая все стеклянные предметы.
Но этого недостаточно. Боль по-прежнему в моей груди. И она невыносима.
Взяв одну из металлических труб, которые мы используем для выдувания стекла, и начинаю размахивать ей, нанося удары по всему, что могу.
Звон разбитого стекла — единственное, что слышно. И еще бешенное биение сердца.
И вот, бить уже нечего. Перед глазами стоит туман, дыхание затруднено. Я роняю металлическую трубу, и в гулкой тишине та с громким лязгом падает на пол.
Я сжимаю и разжимаю кулаки.
«Мертва.
Мама мертва».
— Ривер, — доносится с порога нежный голос бабушки.
Я перевожу на нее затуманенный взгляд.
— О-она мертва.
Ее глаза потускнели.
— Да.
— О-она… Я-я у-убил ее! Я у-убил маму!
— Нет. — Ее голос тверд. Она делает шаг вперед.
Я отступаю, натыкаясь на верстак.
— Д-да! Я-я у-убил ее! Е-ее бы там не было, если бы я не…
— Прекрати! — Ее голос звучит как раскат грома.
Я сжимаю дрожащие губы, удерживая всю боль внутри.
Бабушка подходит ко мне и нежно обнимает за плечи.
— Ты не убивал свою маму, — мягко говорит она, но ее голос срывается. Она откашливается. — Я не позволю тебе нести в себе такой груз. Твоя мама не хотела бы, чтобы ты винил себя. Ни в чем из того, что случилось много лет назад, не было твоей вины. Ты меня слышишь? Ты был всего лишь ребенком. Ты все еще ребенок.
Я опускаю подбородок, киваю, давая ей ответ, которого она хочет.
Но я так не думаю.
Я знаю, что убил маму.
Она села в тюрьму из-за меня. Из-за того, что я сделал с ним в тот день.
Это я должен был сидеть в тюрьме.
Я должен был умереть.
Вжимаю пальцы в ладони. Они скользкие.
Я смотрю вниз. Из них сочится кровь. Из порезов от стекла.
Оглядываюсь вокруг. Я разгромил мастерскую. Разбил все, над чем трудилась бабушка.
— П-прости. Я все с-сломал.
— Тебе не за что извиняться. Это всего лишь стекло. — Она берет меня за подбородок и поднимает мне голову, чтобы видеть мои глаза. — Все это можно заменить.
Но маму заменить нельзя.
Я больше никогда ее не увижу.
И мне некого винить, кроме себя.
По моей щеке катится слеза.
Я вижу, как блестят бабушкины глаза, и что-то глубоко внутри меня ломается.
Бабушка никогда не плачет. Никогда.
Я заставил ее плакать.
Потому что убил ее единственного ребенка.
Должно быть, она меня ненавидит.
Я сам себя ненавижу.
— Прекрати эти мысли сейчас же, Ривер, — твердо произносит она, словно может заглянуть мне в голову. — Я тебя не виню. И совершенно точно не ненавижу. Я люблю тебя.
Но я не чувствую себя достойным ее любви.
Потому что я не достоин ничьей любви.
Внутри меня нет ничего хорошего.
Только чернота и сломанные части, которые никогда не восстановятся.
Кэрри
Судя по часам на приборной панели грузовика Ривера, сейчас половина второго ночи, мы возвращаемся из ветеринарной клиники, и «Only You» Селены Гомес тихо играет по радио.
Бадди (в пер. с англ. «приятель») — так я назвала пса, потому что имя понадобилось для регистрации у ветеринара, — сидит у меня на коленях и выглядит гораздо лучше, чем когда я его туда увозила. Ветеринар попросил медсестру помыть его, прежде чем заняться блохами. Он сказал, что, похоже, у него их нет, но лучше провести курс лечения. Судя по всему, лечение избавит его от блох на месяц, а затем курс нужно повторить. Он также сделал ему укол, который пса не слишком обрадовал. Не могу его винить.
Ветеринар заверил меня, что, не считая небольшой потери веса, Бадди в полном порядке.
В клинике я купила немного собачьего корма, а также кучу других вещей, которые понадобятся Бадди.
Итак, теперь у меня официально есть собака.
И он самый симпатичный пес на свете.
Я всегда думала, что было бы неплохо завести собаку. Но не могла, пока росла в приемных семьях. А Нил ненавидит собак.
Я счастлива оттого, что могу дать это своему ребенку. Дом и собаку.
Кажется, что может быть проще? Но иногда самые простые вещи имеют наибольшее значение.
Ривер тянется к радио и выключает его. Я наслаждалась песней, но не стала ничего говорить.
Пока находилась в клинике с Бадди, все это время Ривер ждал меня. Выйдя из смотровой, я с удивлением увидела, что он сидит там.
Мы не договаривались о том, что он отвезет меня обратно домой, решив, что и так доставила ему немало неудобств, заставив поехать в клинику.
И тут я понимаю, что даже не поблагодарила его.
— Спасибо, что подвез к ветеринару, дождался нас и отвез домой.
— Ну, я же не мог просто оставить тебя там, — ворчит он.
«Да, мог». Но я не указываю на это.
Молчание, а затем:
— Значит, ты оставляешь шавку.
— Не называй его так, — хмурюсь я. — Его зовут Бадди. И, конечно, я его оставляю.
— Ты идиотка.
— Что? — Я в ужасе смотрю на него. — Я идиотка, потому что оставляю безобидного песика, которому негде жить? Ну, если это определение для идиотки, то я с радостью ей буду.
Он смотрит на меня, подняв одну нахмуренную бровь.
— Ты идиотка потому, что заплатила столько за все дерьмо, что купила для шавки, — медленно произносит он. — Ты могла бы купить то же самое дерьмо в супермаркете за полцены.
— Ох. Ну, супермаркет сейчас не работает, а ему нужны были эти вещи.
— Ему нужно пальто? Прямо сейчас? — Он бросает взгляд на мои ноги, где среди прочих вещей Бадди лежит пальто.
— Да. Он может замерзнуть.
Он смотрит на датчик температуры в машине, потом на меня.
Сейчас восемнадцать градусов.
— Хорошо. Сейчас ему не холодно. Но в какой-то момент может стать.
— У него шерсть, Рыжая. Для этого она и предназначена. И ты понимаешь, что живешь в Техасе?
— Ладно, пусть пальто ему и не нужно, но оно милое. — Оно бледно-голубое, в рисунок из маленьких косточек. — В любом случае, всегда хорошо иметь вещи на всякий случай. Если я буду его выгуливать и пойдет дождь. В Техасе идут дожди.
— В пальто из флиса.
«Блин. Он прав».
— Флис не промокает. — «Вроде. Ладно, вовсе нет».
— Конечно, нет.
Я почти слышу, как он закатывает глаза.
Умник.
Я отказываюсь признать его правоту, поэтому прикусываю губу и молчу.
Но Ривер — нет.
— Я никогда не говорил тебе своего имени. — Его голос звучит низко и тихо.
— Что?
— В саду ты назвала меня Ривером. Я никогда не говорил тебе, как меня зовут.
«Нет, не говорил. Ты был слишком занят, игнорируя меня и осыпая грубостями, чтобы поделиться о себе этой информацией».
Но, опять же, я не озвучиваю свои мысли.
И хотя я не сделала ничего плохого, чувствую себя так, будто меня поймали с рукой в банке с печеньем, — мое лицо вспыхивает. Я смотрю на Бадди и глажу его мягкую шерстку.
— Я работаю в городской закусочной «У Сэди». Тамошний повар, Гай, услышал, что я живу по соседству с тобой, и мимоходом упомянул твое имя. Вот откуда я его знаю.
— Мимоходом. Конечно, — он невесело смеется.
— Это проблема? Что я знаю твое имя?
Он не отвечает.
И это меня раздражает.
Но я позволяю раздражению испариться. Не хочу вступать в спор с этим парнем в час тридцать ночи.
Он подъезжает к моему дому и выключает двигатель. Это меня удивляет. Я ожидала, что он припаркуется на своей подъездной дорожке, а я пойду пешком.
— Еще раз спасибо, что подвез, — говорю я. — Прости, что задержала тебя допоздна.
Он пожимает плечами.
Я воспринимаю это как намек, чтобы уйти.
Держа Бадди, открываю пассажирскую дверь и вылезаю из грузовика. Уже собираюсь повернуться, чтобы забрать вещи Бадди с пола грузовика, когда Ривер возникает из ниоткуда. Я даже не заметила, как он вылез из грузовика. Он берет вещи Бадди и захлопывает пассажирскую дверцу.
— Я помогу, — хрипло говорит он.
— Спасибо, — шепчу я.
Я иду к своей входной двери, Ривер тащится следом.
Честно говоря, я не понимаю этого парня. Он ведет себя как придурок. И все же в полночь везет меня в город к ветеринару и ждет там больше часа. Потом отвозит домой. Паркуется возле моего дома. А теперь помогает нести вещи Бадди.