онимали, что прощаются навсегда и вряд ли когда-нибудь увидят снова друг друга, на душе было покойно и легко.
Галка шла рядом, даже не взяла под руку или за руку, просто шла рядом бок о бок. И только когда вышли к трассе, по которой пешком спешили на работу невыспавшиеся рабочие первой смены с местного, пока работающего, обреченно дымившего старенькой трубой станкостроительного завода, немного отстранилась от него с улыбкой – ее многие тут знали.
Ждали долго. Молчали. Наконец тормознул пикап.
Простились быстро и легко, без надрыва, даже с улыбкой, без значимых слов, которые каждый из двух желал бы услышать, но не решался произнести. Он сел в машину, автомобиль сразу тронулся. Галка повернулась и пошла, решив не оборачиваться, но все-таки повернула голову, махнула на прощание и успела заметить, как мелькнуло его лицо, как он замахал рукой. И с грустью подумала, что, пожалуй, сегодня придется трудно, но завтра станет лучше…
А может… может, именно завтра появится шанс изменить жизнь? Вчера время остановилось для нее вместе со старым будильником, и теперь часы пошли вновь. И тяжко вздохнула – как же ей все-таки не везет с мужчинами!
…И кому, как не мне, было это знать!
Ведь той июньской ночью я услышал ее исповедь.
Не так давно в скайпе нашло меня короткое послание, которое заканчивалось словами: «Как приятно иногда ошибиться в человеке – я имею в виду того „сумасшедшего“ (прошу прощения!) артиста, до сих пор не могу вспомнить его фамилию. Мо… Му… Ма… Мы… Оказывается, он и вправду стал знаменитым.
P. S. Фильм „9 1/2 недель“ смотрела не один раз. Спасибо. Отвечать не надо. Галка».
Ленинград, август 1990 – Санкт-Петербург, октябрь 2014
Эйч-Эм-АрРассказ бывшего металлиста
Вся эта каша заварилась из-за «Русской рулетки», ну той виниловой пластинки группы «Эксепт», которую мне раскокали люберы в электричке. Меня не избили, но, как и положено в таких случаях, «сняли скальп» и хладнокровно, на глазах у всех пассажиров, раздели, после чего я перестал быть счастливым обладателем уматно-проклепанной кожаной куртки с мертвой головой на спине.
Но обо всем по порядку.
В тот день я мотался «на толпу» обменять пару пластов. Пожалуй, в нашем бункере я – единственный, кто сечет во всем этом чертовом металле. Я да еще, наверное, Пэт. Мы с ним когда-то учились в одной спецшколе. Разумеется, английской. Но потом нас оттуда турнули. За успеваемость. Вернее сказать, за неуспеваемость. Сначала Пэта, а потом и меня. В бункере мы появились одновременно и с первого дня поняли, что кому-то из двоих рано или поздно придется уйти.
Если говорить начистоту, то два года назад я не был металлистом и числился в рядах футбольных фанатов. Таких, как я, в городе был целый легион. Нам ничего не стоило сорваться за своей командой в другой город. Если наши кумиры продували, мы их наказывали – окружали автобус и заставляли идти в гостиницу пешком. Пусть знают – бороться за свой клуб надо до конца!
Нас боялись. Проигранные матчи заканчивались драками, битыми стеклами и перевернутыми трамваями. Так мы брали реванш за поражение. Но вскоре все полетело к чертям. Нас разогнали. Тридцать третий сектор опустел, а мы целыми днями сидели на грязных заброшенных задворках, без конца смолили сигареты и пожирали друг друга пустыми невидящими глазами. Было чертовски тошно. Самых старших из нас вскоре забрили в армию, другие, что были помладше первых, но старше нас, куда-то сгинули сами. Что касается нас – нам было на все плевать.
Наконец, как говорится, в один прекрасный день, а точнее сказать, в одну прекрасную ночь Сева Новгородцев возвестил по Би-би-си о пришествии на нашу землю первых металлистов – с головы до ног закованных в железо, затянутых в кожу и до одури слушающих невообразимо истерическую музыку под названием «металлический рок». Наш час пробил! Нам запретили быть футбольными фанатами, и мы стали металлистами. Мы должны были кем-нибудь стать, и мы ими стали – крутыми железными парнями!
На стенах домов вместо хорошо знакомой «зенитовской» стрелки или «спартаковского» ромбика стали появляться таинственные для непосвященных обывателей латинские буквы – HMR. Мы перестали бывать на стадионах. И вместо этого от нечего делать ходили на концерты Иосифа Кобзона, скандируя там всей галеркой:
– Хей-ви-метл! Хей-ви-метл!
Обычно после двух песен Кобзон не выдерживал, уходил со сцены и больше уже не возвращался! Днем мы тусовались в «трубе», а вечерами бились насмерть в парках с брейкерами и люберами.
Как я уже сказал, в тот роковой для меня день я должен был обменять на «фирму» пару «югатоновских» перепечаток. Мне чертовски повезло: в город я возвращался не один, а в компании пятерки разудалых офицеров, самозабвенно играющих с самой смертью в «Русскую рулетку», – это я про роскошную обложку третьего альбома «Эксепт» говорю.
В электричке была толпа народа, но я все-таки сел, не хватало еще, чтобы в этой давке меня ненароком припечатали к стенке вместе с моей драгоценной пластинкой. Было очень жарко – настоящее пекло. Но косухи я не снял, а только пошире распахнул ее, чтобы на футболке можно было прочесть написанную по-русски, стилизованную под готический шрифт, на первый взгляд, нелепую надпись: «ВСЁ ДЛЯ ФРОНТА». Пусть читают, думал я, может, что и просекут. «Фронт» – для меня самая крутая группа (из наших, само собой), я порядком тащусь от их забойного металла.
Как всегда, своим вызывающим видом я буквально третировал народ вокруг себя. Пассажиры бросали на меня косые злобные взгляды – в их глазах жарким огнем горела неприязнь, которой они пытались спалить меня дотла. Но я держался молодцом – плевать я хотел на всех этих козлов.
Люберов я заметил сразу, как только они вошли в вагон, впрочем, как и они меня. Не заметить меня с моей прической а-ля «британский ужас» – продукт кропотливой двухчасовой работы и полутора баллончиков лака – в этой серой однообразной толпе городских неудачников было немыслимо.
Похоже, они прочесывали электричку. «Санитары общества», черт их дери! Я знал, чем все кончится, и мысленно проклинал себя за то, что не воспользовался автостопом. Хотя, правда, кто бы рискнул взять к себе в машину такое страшилище, как я? Наверняка никто.
Я сидел и ждал, что будет дальше. Они шли не спеша. В куртках-олимпийках нараспашку и отвратительно широких штанах в крупную клетку – чертовы качки! Осторожно отодвигая стоящих пассажиров в сторону, люберы все время внимательно наблюдали за мной, следя, чтобы я вдруг не рванул от них.
– Граждане! – громко объявил один из двух – тот, что был ближе ко мне; все, как один, повернулись в его сторону, он сделал секундную паузу и потом с придыханием добавил, продолжая двигаться ко мне: – Товарищи!..
Я тут же вскочил, точно ошпаренный, и дурашливо заорал на весь вагон, решив с ходу брать инициативу в свои руки.
– Друзья! Слепо поддавшись пропаганде буржуазной идеологии, я подаю пагубный пример подрастающему поколению. Своим внешним видом и манерой поведения я позорю нашу славную советскую молодежь, – я перевел дух и фальшиво-дрожащим голосом покаянно произнес: – Товарищи! Поверьте, сейчас мне трудно говорить, потому… потому что… мне стыдно.
– Леха, каков наглец, – ехидно заметил второй любер. Он встал в проходе напротив первого и таким образом отрезал мне путь для отхода назад. Волосы у него были светло-рыжие и гладко зачесаны за уши, а лицо, как у всех рыжих, неприятно слепило своей неестественной белизной – оно было настолько белым, что меня аж всего передернуло, когда я взглянул на него, как будто передо мной стоял не живой человек, а мертвяк.
– Вы бы хотели иметь такого сына? – спросил, указывая на меня пальцем, первый любер, то есть Леха, у моего соседа справа – пухлого мужика в полотняных штанах, бобочке и сандалиях на босу ногу. Тот запыхтел, сразу весь покрывшись красными пятнами, и, все больше распаляясь, прорычал, молотя по воздуху здоровенными кулачищами:
– Да я бы его собственными руками придушил!
Услышав такой ответ, Леха воспарил от счастья на седьмое небо. Что это так, я понял по его ухмыляющейся самодовольной роже. Значит, с минуты на минуту начнется самосуд, решил я. От дикого ужаса такой перспективы все шипы на моих напульсниках разом встали дыбом. Господи, подумал я, ну где же наша доблестная транспортная милиция?
Тут Леха увидел мою драгоценную грампластинку и потянул ее к себе. Я стоял и завороженно смотрел ему прямо в глаза, точно кролик на огромного удава, готового проглотить свою жертву, но пластинку из рук не выпускал. Леха потянул настойчивей, потом резко дернул, и я все-таки разжал пальцы.
– Товарищи! Это антисоветская музыка, – Леха показал альбом всему вагону, – ее необходимо уничтожить.
Резкий взмах рук. И – бац! – диск треснул у меня на глазах. Из рваного глянцевого конверта на колени пассажиров посыпались черные виниловые осколки. Эх, прощай, «Эксепт»! Пять червонцев коту под хвост!
И тут я понял, что пора сантиментов кончилась. Заорав не своим голосом, я схватился одной рукой за поручень, а второй за воротник мужика в бобочке. Так просто я решил не сдаваться. Вы не представляете себе, что тут началось!
Люберы, конечно, стали отдирать мне пальцы. Сами понимаете, воротник на бобочке у мужика не выдержал и треснул. Мужик заорал благим матом и, потеряв равновесие, совершенно неожиданно уцепился за тощий хвост почти вылезших сальных волос какой-то старухи, сидящей позади него; та, естественно, завизжала от боли, да так резко, словно ее резали ножом. В вагоне поднялся гвалт, все как ненормальные вскочили со своих мест и начали глазеть на нас, оживленно комментируя происходящее на их глазах диво.
Наконец, когда меня все-таки отодрали от скамейки, мужика в бобочке и старухи с хвостиком, я не удержался, чтобы лишний раз не поактерствовать. Окостенев, я изобразил позу распятого Христа. Когда меня, точно труп, выволокли вперед ногами в тамбур, я наконец-то познал, что пришлось испытать бедному Спасителю на Голгофе.