– Вы что, делали вопросы? – изумился Сурок.
– Решительно незачем делать вопросы. Я убедился, что дом хороший, с приличными хозяевами, а все комнаты в таких домах по случаю осады и беженцев давно заняты. Вы же, едва прибыв в Ригу и не имея знакомств, могли попасть в это жилище только при подсказке Морозова. Но я о другом хотел сказать. На Малярной улице мне попались престранные личности, и я мог бы спорить на ящик лучшего французского вина, что они кого-то выслеживали. Разумеется, я подумал о полиции, которая никак не изловит Морозова… кстати, я не понял толком, в чем его обвиняют… Одним словом, я поспешил вперед, чтобы убедиться, что вас с вашим драгоценным самокатом не ожидают сыщики. Увидев, как полицейский беседует с квартирным хозяином, я стал искать вас, чтобы предупредить, и не рассчитал. Я полагал, что вы, попетляв в южной части города, придете с другой стороны.
– Вы хотели предупредить нас? – переспросил Артамон.
– Что же в этом странного?
Надо полагать, Бессмертный, он же Гореслав Карачунович, он же Канонирская Чума, немало допек командиров канонерских лодок своими придирками. Добра от него не ждали. Родственнички мои переглянулись так, как, видимо, переглядываются двое крестьянских детин, что впервые пришли в столицу на заработки и увидели, как по улицам водят слона; быть такой страшной носатой ушастой твари в природе не может, просто не должно, однако ж вот она, топает и на всех плевать хотела!
– А теперь, Морозов, расскажите, что с вами стряслось и почему вы скрываетесь, – предложил Бессмертный. – Я предчувствую тут неплохую задачку…
– Простите, не могу, – сказал я, подумав. – Или же могу рассказать примерно половину – но тогда вы, как частный пристав Вейде, тоже увидите во всем случившемся мою вину.
– А вторая половина, очевидно, связана с дамой?
– Да. И потому я должен молчать.
– Весьма похвально. Что же, тем любопытнее. Излагайте первую половину! Я, видите ли, мастак решать уравнения со многими неизвестными.
– Морозов, подумай хорошенько, – предостерег Сурок. – Если мы, зная все обстоятельства, не догадались…
Его слова нуждались в переводе на общепонятный язык: если я не догадался, потому что родич наш Вихрев и не пытался…
Тут наконец принесли четыре большие фаянсовые кружки с пивом, топорщившим пенные шапки. Артамон страшно обрадовался – здешнее пиво он оценил по достоинству, Сурок же остался к нему почти равнодушен. Толстая девка доставила нам блюдо с желтым вареным сыром, в котором виднелись семена тмина, это местное лакомство тоже не всем приходилось по вкусу, но я его ел охотно, оно напоминало мне ту заварную пасху, какой угощали меня в детстве, только она была куда как слаще.
Мы молча сдули пену и отпили. Мне следовало принять решение, и я, глядя, как неторопливо Бессмертный пьет свое пиво, его принял. Что-то в этом человеке было мне симпатично – возможно, его равнодушие к мнению окружающих. Я бы не мог спокойно сидеть в погребке с людьми, двое из которых с трудом скрывают свою вражду ко мне, я бы и не оказался в обществе таких людей! Он же видел во мне живую загадку – прочее его мало беспокоило.
Я поверил в то, что он способен решать загадки, а что до его прозвищ и стычек с канонирами – не моя забота!
– Извольте, я расскажу вам первую половину моих злоключений, – сказал я. – Несколько дней назад, поздно вернувшись домой, я столкнулся с человеком, убегавшим из дома на Малярной улице. Я поднялся к себе и у самой двери обнаружил убитой молодую женщину… мою любовницу… Я побежал за убийцей, не догнал его, вернулся, и был захвачен в плен квартирными хозяевами и соседями. Они утверждали, что я провел вечер с бедной женщиной, поссорился с ней оттого, что она собралась выйти замуж за другого, почтенного рижского обывателя, и заколол ее своим кортиком.
– А что, на кортике были следы крови? – полюбопытствовал Бессмертный.
– Нет, разумеется… Погодите, про кортик сказал уже частный пристав! Соседи просто кричали, что я убил Анхен. Меня до утра заперли в подвал, утром я имел беседу с квартальным надзирателем Блюмштейном. Вечером же ко мне пожаловал частный пристав Вейде. Он догадался увязать смерть бедной Анхен со смертью ее родственницы, случившейся в мае. Девушку нашли мертвой в каменном амбаре… это был склад Голубя… Она также оказалась заколота кинжалом…
– Если бы замужняя дама, чье имя вы готовы скрывать до гробовой доски, подтвердила, что вы провели вечер у нее, это спасло бы вас?
– Не знаю. Вряд ли.
– Доводилось ли вам когда убивать людей кинжалом?
– Да вы что, с ума сбрели?! – воскликнул Артамон.
– Нет, – сказал я, сам удивляясь своему спокойствию.
– А иным оружием?
– В походе мне доводилось стрелять из ружья. Убил ли кого – бог весть.
– Есть ли среди ваших приятелей врачи, имевшие дело с такими ранами?
– У меня есть знакомый фельдшер в гарнизонном госпитале, знаток грудных болезней. Но госпиталь сгорел, и где он теперь – понятия не имею. Других врачей я не знаю. А при болезни иду в аптеку, где покупаю бальзам Кунце.
– Видите ли, господа, чтобы бесшумно заколоть человека одним точным ударом, нужно быть мастером этого дела. Проще сказать, опытным убийцей, – произнес Бессмертный. – Или по крайней мере иметь наставника, который растолкует механику этого дела и даже поучит наносить удар на трупе в анатомическом театре. А также – быть уверенным в своем мастерстве и в своей внутренней способности лишить человека жизни. Тут я не вижу ни опыта, ни теоретических знаний. Поэтому я полагаю, что Морозов, скорее всего, девиц действительно не убивал…
– Ну, знаете ли, всему есть свой предел, – вспылил Сурок. – Я молчал и слушал, но ваши подозрения… подозревать Морозова!..
– Я хочу быть уверен в своем уравнении. Сейчас Морозов для меня – одно из неизвестных. Убедившись, что он действительно невиновен, я начну его использовать как величину, мне известную, – объяснил Бессмертный. – Не обижайтесь, Морозов, это необходимо. И пейте свое пиво.
– Вы еще не убедились? – сердито спросил Артамон.
– Еще нет.
Я смотрел на сержанта и думал, кажется, о том, что у него слабое здоровье, отсюда и худое лицо, вылепленное довольно причудливо, если глядеть в него прямо, то возраст владельца определишь лет в сорок, если же в профиль – то менее тридцати. Я управлял своими мыслями, заставив меня вспомнить о госпитале и о старом фельдшере, Бессмертный сам навел меня на медицинские соображения.
Некоторое время мы пили молча. Первым заговорил Бессмертный:
– Скажите, Морозов, есть у вас какие-то подозрения? Догадываетесь ли вы, кто мог убить обеих девиц? И считаете ли вы, что эти две смерти как-то связаны?
– Они, сдается, никак не связаны, потому что первую девицу, Катринхен, убил, скорее всего, ее любовник, и это было задолго до того… – тут я замолчал, едва не брякнув: задолго до того, как в Риге появились Натали и загадочный мусью Луи.
– А чем же пристав объяснил свое страстное желание непременно видеть вас убийцей Катринхен?
– Он нагородил вздора про ревность, но это еще полбеды. Нашлись свидетели, которые видели, как я на другой день после убийства Катринхен ходил вокруг склада Голубя и расспрашивал местных жителей, словно бы пытался понять, напала полиция на мой след или еще не напала.
– На редкость глупый образ действий, – заметил Бессмертный. – С вами как-то не вяжется. Стало быть, полицейский сказал, что вы, Морозов, в мае бродили возле амбара, где была убита девица, и беспокоили прохожих, тогда как вы этого не делали. Не показалось ли вам это странным?
– Показалось, разумеется! – воскликнул я. – Действительно, я там побывал, но никаких вопросов не делал!
– Побывали?
– Да, из любопытства. Мне самому хотелось разгадать эту загадку. Я должен был увидеть окошко той каморки, прилегающие к амбару улицы… Но клянусь вам – я обошелся без вопросов! Я… я не решался их задавать…
– Что же заставило частного пристава солгать?
– Он поставил мне ловушку. Он полагал, что, услышав про расспросы и про то, что обыватели меня узнали, я растеряюсь и признаюсь в убийстве Катринхен. А оттуда он уже легко перейдет к убийству Анхен.
– Морозов правильно рассуждает, – подал голос Сурок.
– Благодарю, Сурков, – Бессмертный сопроводил эти слова легким поклоном. – Но давайте взглянем на это иначе. Давайте примем, что герр Вейде никаких ловушек не расставлял, а говорил чистую правду. Почему? Потому, что люди, желавшие связать Морозова с двумя убийствами, могли подсунуть полицейским лжесвидетелей. Трудно ли за небольшое вознаграждение сказать квартальному надзирателю, что некий морской офицер бродил и делал подозрительные вопросы?
– Нетрудно, – согласился я.
– Значит, нужно найти тех людей, с коими беседовал ваш квартальный надзиратель Блюмштейн. Заодно и узнать, когда он с ними беседовал – в мае, когда обыватели могли вспомнить разве что зеленый мундир морского офицера и его рост, или же теперь – когда непостижимым образом на свет явилось его имя. И они выведут вас, господа, на след убийцы.
– Как? – спросил Сурок. – Они могут и сами не знать того, чье поручение исполнили.
– Но тот человек вряд ли, обращаясь к ним, был в маске и домино, как дама на придворном маскараде, – возразил Бессмертный. – У него есть лицо, стан, походка, одежда. Вы, господа, право, как малые дети. Вы за странными событиями никак не можете разглядеть людей, которые ими руководят. У вас, простите, отсутствует логика и нет ни малейшего понятия о стратегии и тактике.
Ответа на это заявление он ждал довольно долго.
Но нас, всех троих, смутил не упрек в отсутствии логики. Мы просто ошалели от мысли, что этот человек предлагает нам, троим офицерам русского флота, слоняться меж каменных амбаров и выспрашивать пьяный и наглый люд, который за гривенник побожится, что назвать мое имя попросил хоть фон Эссен, хоть китайский император.
– Хорошо, – сказал Бессмертный. – Вернемся к подозрениям. Скажите, Морозов, кто перед вами был любовником Анхен.