Натали собралась устроить своей камеристке настоящий допрос, но не дождалась ее и заснула. Мусью Луи явился ночью – и не один. Он не столько привел с собой, сколько принес раненую женщину и сам стал ее врачевать. Тут было не до ссор. Когда женщине изготовили ложе на полу, мусью Луи уговорил Натали ложиться, а сам уселся рядом, и о чем они беседовали – бог весть.
– На каком языке? – спросил я.
– На немецком.
– Твоя Луиза знает по-немецки?
– Я сама удивилась. Она всегда говорила, что понимает, но очень мало, и сама говорит плохо. Тут же она и слушала, и отвечала. Отвечала, правда, не так бойко… Да я и не знаю по-немецки, чтобы судить!
– А не называла ли твоя Луиза эту женщину Эмилией?
– Да! Ее зовут Эмилия!
– Ну, хоть это разъяснилось, – пробормотал я. – Что было дальше?
То, что Эмилия еще жива, показалось мне странным, в интересах мусью Луи было бы уничтожить сообщницу, а не лечить. Однако я пока знал о нем и о его темных делах слишком мало. Как видно, Эмилия ему требовалась для каких-то новых опасных проказ.
– Ты не дослушал про ее имущество. В Луизином багаже были такие вещи, что ей не впору! Там были два платья на высокую тонкую женщину, спенсер…
– Зеленый?
– Зеленый!
– И… и то, что носят под платьем… – Натали несколько смутилась. – Очень дорогое…
– Может, и с графскими коронами? – пошутил я.
Впрочем, это не было совсем уж шуткой – наша незнакомка наверняка принадлежала к старинному и почтенному роду, если только не врет примета и удивительно маленькая ножка с высоким подъемом, знак родовитости.
– Монограмма там была вышита, да я не разобрала, то ли русские «эс» и «ве», то ли латинские «цэ» и «бе».
– А не было ли русского «эн», оно же латинское «аш»? Или же русского «ха», оно же латинское «икс»? – я имел в виду фамилию Ховриных, хотя надежды на положительный ответ было мало. Однако и эту возможность следовало проверить.
– Нет, Саша, ничего такого не было. Но теперь расскажи наконец о себе! Почему ты не приходил? Что случилось? Я места себе не находила!
– Служба, – кратко отвечал я. – Война.
И развел руками, всем видом показывая свое бессилие перед властью службы и войны.
– Но почему ты так одет?
– Потому что мне было так велено, Натали.
О том, что велено Сурком и Артамоном, я говорить не стал.
– Чем же ты теперь занимаешься?
– Этого я не могу тебе объяснить.
И впрямь – не мог!
Чтобы прекратить эти расспросы, я завел Натали в узкую и плохо освещенную Малую Кузнечную улицу. Там я отвлек ее внимание от своего бедственного положения вопросами о том, как вышло, что она этим вечером решилась идти разыскивать меня.
Оказалось, что виновником этого невольно оказался мусью Луи. Он с того дня, как привел домой раненую Эмилию, стал оставлять на столе два заряженных пистолета, чтобы Натали могла защитить себя и немку, буде кто станет ломиться в дверь. Натали ощутила нешуточную опасность, а тут еще и я сгинул неизвестно куда.
Однажды ночью она проснулась от того, что на лестнице у дверей кто-то разговаривал. Ей показалось, что она узнает голос мусью Луи. В тревоге Натали встала и на цыпочках подошла к дверям. Французу отвечал женский голос, молодой и взволнованный. Незнакомка на прекрасном французском языке негодовала и грозилась кого-то убить; мусью Луи поддерживал ее в этом намерении; незнакомка, вставляя в свою речь немецкие слова, говорила о каких-то улицах и переулках, неизвестных Натали. Наконец мусью Луи спустился с ней вниз и выпроводил ее.
Мысль об убийстве засела у Натали в голове, бедняжка решительно ничего не понимала. К тому же я пропал, а мусью Луи был на меня зол.
У нее не оставалось другого выхода, кроме как в первую же ночь, когда мусью Луи опять где-то запропал, вооружившись, отправиться на розыски. Она честно призналась, что без пистолета не отважилась бы идти одна по ночным улицам. И я опять должен был внушать ей, что человек, которого она подстрелила, остался жив – я-де сам видел, как он шевелился. И в конце концов злоумышленников следует карать там, где они посягают на жизнь и благополучие честных людей, а не ждать возможности подать на них в СУД.
О том, что Натали подстрелила полицейского, я говорить, понятное дело, не стал.
Несколько ее успокоив, я задумался – куда же теперь ее вести? Возвращаться в дом на Большой Песочной она не пожелает – там ей угрожает нечто непонятное; даже если не ей, а Эмилии, мне от того не легче. К тому же она уже не на шутку боится своей камеристки, с которой совершила отчаянный побег. Вести Натали на Малярную улицу я не мог, нетрудно было вообразить, что там теперь творится.
В Риге было только одно место, где мы могли спрятаться – пивной погребок с двумя входами. Правда, Бессмертный уговорился с его хозяином лишь об одной особе, но родственники оставили мне немного денег, так что я мог как-то оплатить пребывание Натали в подземных хоромах.
Я только понятия не имел, как объяснить ей, почему я вынужден проводить ночи под землей. Над этим я ломал голову, со всеми предосторожностями ведя ее к Зюндерштрассе – в военное время на ночных улицах можно было повстречать патруль, и патруль этот мог быть осведомлен о стрельбе на Малярной. Петляя и сбиваясь с верного курса, мы все же добрались до маленькой дверцы.
– Что это, Сашенька? – удивилась Натали.
– Не спрашивай, – отвечал я. – Прости, но я ничего не могу тебе объяснить.
– Это связано с твоей службой? – догадалась она.
– Да.
Оказалось, что этого краткого ответа ей довольно для дальнейших умопостроений.
– Ну да, ты же знаешь все языки, – задумчиво произнесла она, – и этим ты служишь Отечеству. И то, что ты принялся отращивать бороду… Не надо, не говори мне ничего! Я поняла! Ты выполняешь тайное поручение!
– Молчи, Христа ради! – воскликнул я.
Хоть мы и говорили в совершенно немецком городе по-русски, а мало ли какой еще знаток языков околачивается поблизости.
– Молчу, молчу!..
Теперь я мог вести ее хоть в подвал с огромными бочками, за которыми мне указали скамью, хоть на край света.
Когда девка выводила меня на Зюндерштрассе, она несла свечной огарок, теперь же мы пробирались в полнейшей темноте. Нам предстояло спуститься по невозможной лестнице, узкой и с кривыми ступеньками, я пошел вперед, Натали опиралась о мое плечо.
Все же я не напрасно ходил в морской поход. Человек, с грохотом бегавший по трапам в бурю, когда все ходуном ходит, когда снаружи то и дело палят пушки, словно извещая «Судно в беде!» и искрятся фальшфейеры, когда ломаются стеньги и реи, когда в трюме вовсю работают помпы и звучат слова, для дамского слуха не предназначенные, уж как-нибудь управится с подвальной лестницей всего-то в дюжину ступеней.
Наконец мы оказались на кирпичном полу, и я, ведя рукою вдоль влажной стены, увлек Натали далее.
Хотя окна погреба выходили во двор и представляли собой щели под самым потолком, однако ж какой-то свет в них пробивался. Я полагаю, при желании можно было через эти окна и выбраться, обладая худощавым сложением моего племянника Суркова; а вот дядюшка мой непременно застрял бы, и мысль об этом не просто веселила меня, а, можно сказать, грела душу. Для знатока архитектуры подвал являл собой истинное сокровище, с округлыми сводами и скошенными стенами в оконных нишах. Я полагаю, лет сто или двести назад он еще не был подвалом, а окна имели приличные размеры. Но Рига тем и славилась, что все в ней потихоньку уходило под землю – вон и в Домский собор когда-то следовало подниматься по ступенькам, теперь же выстроена целая лестница в два марша, чтобы туда спускаться.
– Вот тут нам придется провести ночь, – сказал я. – Ложись на скамью, я укрою тебя и сам сяду рядом, прислонившись к бочке.
– Тут? – переспросила Натали. – Но мы же тут одни… вдвоем в одном помещении…
– Про это никто не узнает, – пообещал я, зная, что произношу ложь: когда явится Бессмертный, придется все ему рассказать, чтобы он придумал, как быть дальше с Натали.
Любопытно, что уже тогда я в поисках выхода из положения прежде всего подумал об артиллерийском сержанте, а не о моих драгоценных родственничках. Я еще не мог знать, что в ближайшие дни их не увижу, поскольку они сбежали на Даленхольм.
Сержант не клялся мне в вечной дружбе (что порой проделывал Артамон) и не был моим родственником, но он пришел на помощь именно тогда, когда помощь стала необходимой. Сам он утверждал, будто ему охота решить задачку. Если бы я знал подлинную причину! Возможно, я бы возмутился, пришел в ярость, долго негодовал. Но теперь, по прошествии времени, я могу оценить и правоту Бессмертного, и его мужество.
Натали сильно расстроилась из-за того, что я увижу ее спящей и бог весть что о ней подумаю. Я стал утешать ее тем, что сам собираюсь заснуть, поэтому мы окажемся в равном положении. Но она была воспитана в слишком хороших правилах, что в мирное время, скорее всего, просто замечательно, зато довольно обременительно в пору испытаний. Я несколько раз чудом удержался от того, чтобы сказать ей: сударыня моя, да ты ведь уже столько времени живешь в одном помещении с переодетым мужчиной, нисколько его не стесняясь, даже требуя его помощи при одевании и раздевании!
Очаровательная невинность Натали, ухитрившейся выйти замуж и не утратить девического взгляда на мир, трогала меня до глубины души – слушая ее невинные речи, я возвращался в прошлое, когда мы обещались любить друг друга вечно. И пускай мы сидели сейчас в темном подвале, где пахло пивом, плесенью и Бог весть чем еще, я душой был в том незабвенном прошлом… точнее, половиной души, а вторая половина прекрасно знала, что нам не суждено быть вместе… как это получалось – я не понимаю…
Наконец она решила, что тоже будет спать сидя. Это было мужественное решение – и совершенно нелепое. Она уселась в трех вершках от меня и завернулась в девкино покрывало. Потом она догадалась, что сама закуталась, ая-в одной лишь матросской полосатой куртке.