осам.
Заодно я всучил дядюшке бутылку со свечой, потому что нелепо было бы вести допрос, стоя на манер канделябра-кариатиды.
– Это письмо разослано нам всем от Учителя, во все города, во все местечки! – объявил бородатый юноша. – Мне показал его отец, и я его переписал, чтобы они тоже знали! Оно у меня с собой.
– Давай его сюда!
Юноша вручил мне свернутый трубочкой лист, я размотал его и ничего не понял. Это было то самое иудейское письмо, при котором используются лишь согласные, а пишутся они справа налево особливыми знаками.
Артамон заглянул через мое плечо.
– Но это же китайская грамота! – воскликнул он.
– Уважаемый господин, и вы, уважаемый господин! Это письмо от нашего Учителя, в котором он призывает нас всех противостоять французскому императору и быть на стороне русского царя, служить русскому царю, – сказал юноша. – Вот, все они подтвердят!
– Странный же способ служить русскому царю вы придумали! – я вернул загадочное письмо. – Только злейший враг мог научить вас петь «Марсельезу».
– Я объясню, я все вам объясню! Мы знаем, что такое «Марсельеза»! – заверил бородатый юноша. – Это марш, это гимн, в котором заключается победа французского императора. Что нужно сделать, чтобы отнять у него победу? Нужно забрать у него этот гимн и петь его самим! Видите, как все просто!
– О Господи! – произнес я по-русски. – Братцы, да это просто колдовство какое-то!
– Они тут колдовали? – недоверчиво спросил Сурок.
– Похоже на то.
– Свечкин, Гречкин, возьмите-ка их на мушку!
– Уважаемые господа, мы ни в чем не виноваты, это чистая правда! Извольте прочитать письмо Учителя! Я его слово в слово переписал! – восклицал бородатый юноша, вновь пытаясь вручить мне свою грамоту.
– Да что за учитель такой?
– Учитель! – внушительно произнес он, подняв вверх указательный перст. – Живет в Ляде! Он для нас, как… как… как для вас – рижский комендант!
– У них есть какой-то учитель, который приказал им петь ночью «Марсельезу», – сказал я по-русски. – Он с чего-то взял, что если поешь вражеский марш, то крадешь у врага победу.
– Это уже что-то поэтическое! – воскликнул Сурок.
– Пусть отведут нас к этому учителю, – пробурчал Артамон. – Сбил парнишек с толку – пусть отвечает.
– Погоди, Арто. Может, это все вранье – про учителя. Мало ли чего сбрехнешь, когда на тебя глядят три пистолета, – отвечал Сурок. – И письмо это, может, вовсе завещание его прадедушки!
Пистолетным дулом Сурок указал на моего собеседника.
– А как это проверить? – спросил Артамон. – Морозка, ты все языки знаешь, неужто не осилишь?
– Я хорошо если две буквы помню, – признался я. – Может, три. Знаю только, что гласные буквы у них не употребляются.
– Ты хочешь сказать, что это письмо написано на скверном немецком языке всякими закорючками? – уточнил Сурок. – Ну, так давай его сюда! Мы составим таблицу, слева – закорючки, справа – немецкие буквы, перепишем письмо немецкими буквами, понимаешь? И ты его переведешь!
Я хотел было сказать, что этой задачки мне как раз до утра хватит, и вдруг вспомнил: да нас ведь ждет Бессмертный! И уже, поди, проклинает на все корки!
Тут мне пришлось делать выбор. Я мог приказать матросам отвести наших пленников в подвал к Андрюшке и его соседям, там их бы охраняли до утра, но, статочно, не обошлось бы без некоторого рукоприкладства. Но мог я также попытаться при некотором напряжении ума прочитать хотя бы часть письма – а Бессмертный, пожалуй, подождет. Сам же он сказал, что подземная «Марсельеза» означает что-то важное именно потому, что она вне всякой логики!
Я сел к самодельному столу.
– Клади сюда свое письмо, – сказал я бородатому юноше. – Это что за знак? А это что за знак? Как звучит это слово?
К сожалению, мой прекрасный серебряный карандаш сгинул в Сорочьей корчме. Но Свечкин сообразил – он выскочил в пролом, вернулся с трухлявым поленом, нащипал ножом лучинок и принялся, обжигая их на пламени свечи, подавать мне по одной. Я спрашивал, какой звук означает очередная буква, и проставлял его всюду, где эти буквы видел. В конце концов каждой строке загадочного текста соответствовала написанная над ней строка латинских согласных букв. И я впервые в жизни принялся читать задом наперед. Юноши, подойдя поближе и склонившись надо мной, дружно мне помогали.
Это действительно оказалось письмо человека, привыкшего отдавать приказания прочим. Оно содержало в себе цитаты из Библии в большом количестве, а собственные рассуждения были, на мой взгляд, удивительны. «Если Бонапарт победит, богатство евреев умножится, – так писал этот странный учитель, – но их сердца окажутся оторванными от Бога; а если Александр – даже если среди евреев усилится нищета, их связь со Всевышним станет только прочнее».
– Дивны дела твои, Господи! – сказал я по-русски и сразу перешел на немецкий: – Но объясните мне, в чем тут смысл! Ведь Бонапарт обещал вашему народу множество свобод! Он даже, кажется, желал возродить ваше государство. Как же при этом ваши сердца окажутся оторваны от Бога?
– Мы живем, как жили деды наши, и деды дедов наших, и далее – вплоть до пророка Моисея, – сказал бородатый юноша. – И так желаем жить впредь. Так жили и французские евреи. А из-за Бонапарта и его дел их жизнь стала иной, нечестивой, они, чего доброго, и бороды скоро брить начнут!
– Он учит нас полагаться только на свои возможности и силы, и еще на его обещания, а не на Бога, и он учит нас гордости и самомнению, – поддержал товарища другой юноша, рыжеватый, маленький и худенький, у которого на лице были только нос и огромные глаза, прочее совершенно терялось. – Он посланник Сатаны. И свобода, которую он дал нашим братьям, плохая свобода. Они теперь свободны жить вне своих общин и менять веру, по-вашему, это для них хорошо?
Я пожалел, что нет здесь Бессмертного с его логикой – то-то было бы словесное сражение!
– О чем они толкуют? – спросил сильно недовольный Артамон.
– Бонапарта ругают, – отвечал я. – И в письме этом то же написано: не оказывать помощи французам, служить русскому царю. Чудеса, ей-богу!
– Бонапарт – безбожник, он хочет лишить нас Торы и Талмуда, – продолжал мой бородатый собеседник. – Его невозможно победить одним оружием. Вы же сами видите, уважаемый господин, мы отступаем…
Вот это «мы» меня и подкупило!
– Ну-ка, растолкуй мне еще про «Марсельезу»! – попросил я и по-русски велел матросам опустить пистолеты.
– Это уже давно началось, – сказал юноша. – У каждой страны в сферах… в высоких сферах, я не знаю, как это сказать… ой, там, высоко, у России есть двойник, и у Франции есть двойник, и у Англии есть двойник. Он связан с гимном этой страны, может быть, он дает знать о себе через гимн, через музыку, поэтому мы уважаем музыку. Наши уже давно поют «Марсельезу» на празднике Симхат Тора, только со своими словами.
– А сейчас вы как пели?
– По-всякому… – он немного смутился. – Наверно, правильно петь слова молитвы, но мы долго спорили и решили, что мелодия у нас уже набралась святости и теперь она может освятить слова. К тому же нас десять взрослых мужчин, как полагается!
Он обвел рукой соплеменников, и я поразился тому, что он считает взрослым мужчиной тринадцатилетнего мальчика. Но я вспомнил мальчика-жениха, которого встретил в Петербуржском предместье, и решил ничему более не удивляться.
– И Учитель нарочно посылал двух наших в войско Бонапарта, чтобы они списали слова и запомнили музыку правильно! – добавил его рыженький товарищ. – Уважаемый господин, каждый воюет, как умеет! Мы победим Бонапарта, потому что забрали его марш и лишили его войско боевого духа!
– Ясно, – сказал я. – А родители ваши знают, что вы залезли в подвал и сражаетесь с Бонапартом? Если бы вас тут изловили люди простые, то долго разговаривать бы не стали.
Бойцы несколько смутились.
– Мы все женатые мужчины, кроме Боруха-Лейбы и Беньомина, – ответил бородатый юноша с некоторой гордостью. – Но вот мы все про себя рассказали. А кому мы это рассказали? Вы из полиции?
– Да, – подтвердил я, – мы из военной полиции, которая ловит предателей и вражеских шпионов.
– Правда? – юноша улыбнулся, и тут стало ясно, что я ошибся, определяя его возраст: ему было не более шестнадцати.
– Что будем с ними делать? – спросил я Артамона и Сурка. – Выходит, наконец-то наш Гореслав Карачунович промашку дал! Никакой логической связи между «Марсельезой» и шпионами нет. И это не стратегический ход неприятеля, а вообще какая-то ахинея.
– Погоди, Морозка, – сказал на это Сурок. – Если «Марсельеза» впуталась в наш розыск, то для чего-нибудь и она пригодится!
– Разве что для изучения Священного Писания в оригинале. Надо как-то внушить парнишкам, что они сильно рискуют, давая такие концерты по погребам, и разогнать их по домам.
– Спроси их сперва, где они живут, – предложил Сурок, как-то особенно хитро усмехнувшись. – И для чего забрались именно в погреб, а не, скажем, на чердак.
Оказалось, что родительские дома у них в предместьях, но четверо лишились жилищ во время пожара, и так уж вышло, что семьи этим четверым удалось отправить подальше от опасного места, в провинцию, а сами они, будучи «взрослыми мужчинами», остались с отцами в Риге и даже поселились в Рижской крепости, по случаю войны никто не обратил на это особого внимания. Что касается подвала – парнишки все-таки понимали, что исполнение «Марсельезы» привлечет к ним ненужное внимание. В предместьях подходящего места для своего колдовского концерта они не сыскали, а вот старинные погреба показались им подходящими.
Я перевел это на русский язык.
– Так я и думал, – кивнул Сурок. – Сдается, Канонирская Чума нюхом чует всякие хитрые логические связи.
– Я пока не вижу тут логических связей, – хмуро заметил Артамон, до сей поры изображавший кариатиду со свечой в бутылке.
– Я тоже, – добавил я. – В огороде бузина, а в Киеве дядька.
– Все очень просто, господа. Главное, знать, что связи есть, и тогда они непременно сыщутся. Вот кого мы имеем перед собой? – Сурок указал на десяток «взрослых мужчин» с озадаченными личиками.