– Вы правы, господин Морозов, – сказала она мне. – И я начну с… с тысяча семьсот семьдесят шестого… да, семьдесят пятого или семьдесят шестого года… впрочем, сейчас это значения уже не имеет. В одном благородном семействе воспитывались две девицы – старшую звали… старшую звали Эрмина, младшую… младшую звали Франсуаза. Франсуаза была родной дочерью графа де Бельфей, Эрмина – его племянницей, дочерью его покойного кузена, унаследовавшей от родителей скромное состояние. Франсуаза же считалась очень богатой невестой, потому что была наследницей двух богатых теток по материнской линии. Девицы росли вместе, их одевали одинаково, учили их одни учителя, и они воистину были сестрами. Первой отдали замуж Эрмину. Ее избранником стал маркиз де Буа-Доре, такой же юный, пылкий и благородный, как она. Но замужество Франсуазы все откладывалось и откладывалось – родители хотели угодить двум старым теткам, чтобы они не лишили девушку наследства. Итак, Франсуаза, молодая и пылкая, могла лишь мечтать о венчании и своей семье. В это время она познакомилась с молодым дворянином из Бретани. Встречал ли кто из вас бретонцев, господа?
Мы, не сговариваясь, пожали плечами. Французов каждый из нас знал не менее десятка, но отличить на вид бретонца от нормандца я бы, пожалуй, не взялся, а Артамон с Сурком вряд ли вообще задумывались о таких отличиях.
– Они обычно невысоки ростом, плотного сложения, кожа их отличается какой-то особой смуглотой – говорят, бретонца нельзя по цвету кожи спутать с провансальцем, не знаю, может, и так… Они обыкновенно черноволосы, и у них карие проницательные глаза, но… но это не та красота, которая ценится в свете… – Незнакомка несколько смутилась. Очевидно, молодой бретонский дворянин отнюдь не был красавцем, но она стеснялась прямо сказать об этом.
Мы молчали, ожидая продолжения. Бессмертный, забравшийся в самый дальний угол комнаты, был почти незрим и ни словом не выказывал своего присутствия. Сурок так и сидел на табурете, Артамон вертел в руках какую-то веревочку. Он чувствовал себя неловко, вынужденный выслушивать историю о том, как его возлюбленная стала в душе убийцей.
– Франсуаза и тот молодой человек полюбили друг друга и вступили в тайный союз. Они хотели устроить побег, укрыться в Англии, но по странной и злой причуде судьбы оказались разлучены. В одну ночь бретонец не пришел на свидание и исчез навеки. А бедная Франсуаза уже была в ожидании. Положение ее было ужасно. Она призвала на помощь свою кузину, сестру, и подругу. Эрмина откликнулась на зов, и несколько месяцев спустя Франсуаза тайно родила девочку. Эту девочку назвали Луизой. Она родилась или в конце семьдесят пятого, или в начале семьдесят шестого года – это ей и самой не было известно. Чтобы надежнее скрыть день и месяц ее рождения, девочку окрестили с большим опозданием.
– Вот оно что! – воскликнул Сурок.
– Да, моя бедная Луиза по отцовской линии принадлежала к одному из самых древних, хоть и обнищавших, родов Бретани. И всю гордость, всю пылкость, все упорство предков унаследовала она одна. Теперь я наконец могу сказать о ней всю правду. Но слушайте…
– Да, простите, – несколько смутился Сурок.
– Эрмина де Буа-Доре к тому времени уже имела детей – двухлетнего сына Клода-Анри и новорожденную дочь Орели-Фелисите. Кормилица, которую взяли к малютке, незадолго до того потеряла свое собственное дитя, но маркиза де Буа-Доре приказала ей молчать об этом. Дочь Франсуазы попала в дом Буа-Доре как дитя кормилицы. Она росла почти как господское дитя, а Франсуаза меж тем пыталась узнать судьбу своего бретонца. Она не верила в его измену – и он действительно не изменил. Некоторое время спустя была поймана шайка налетчиков, которая промышляла разбоем вблизи Парижа. В их добыче нашлись вещи бретонца. Судьба Луизы была решена – она никогда бы уже не стала законным ребенком, ей всю жизнь предстояло считаться дочерью кормилицы. Франсуазу в конце концов отдали замуж в соответствии с пожеланиями богатых теток, и она, став замужней дамой и получив свои собственные средства, стала собирать приданое для дочери. Она хотела позаботиться о судьбе Луизы. Все, что она могла сделать для дочери, выражалось отныне в деньгах, точнее, в их количестве… Есть в этом доме хоть глоток воды?!.
Мы кинулись за стаканом все сразу кроме Бессмертного. Он так и не шелохнулся, глядя из своего угла на незнакомку – пока еще незнакомку, называть ее Ксенией я никак не мог. Ее раздражал этот взгляд, она вскочила и прошлась взад-вперед, недовольно фыркая. Меж тем Артамон распихал всех, прорываясь к графину, налил воды в стакан и принес ей. Незнакомка сделала два глотка.
– Я не привыкла так много говорить, – сказала она, но не всем, а одному лишь моему дядюшке.
Сурок усмехнулся, он знал, что означает такая дамская дипломатия. Да и я знал, хотя не имел такого опыта.
Я отметил, как они гляделись рядом. Расстояние между ними было ничтожное, и сократил его не Артамон, который, возможно, желал продлить состояние блаженной погони. Сама незнакомка подошла к моему огромному дядюшке так, что, принимая из его руки стакан, едва не прижалась к нему грудью. Она вряд ли осознавала это – но я-то видел и понимал!
Они были созданы друг для друга, они обретались в загадочной гармонии, которую обнаруживал всякий, увидев, как они стоят рядом, и, возможно, оба не подозревали об этом.
Потом незнакомка продолжила свой рассказ.
– Эрмина де Буа-Доре растила дочь своей сестры и подруги, как своих детей, и настал день, когда она заметила склонность между Луизой и своим старшим сыном, Клодом-Анри. Шли годы, дети взрослели, и стало понятно, что они хотят стать мужем и женой. Они были в родстве, о котором никто не догадывался, но у французского дворянства даже брак между кузенами не редкость. Это в России такие браки совершенно невозможны. Другое стояло между ними – Клод-Анри должен был унаследовать титул маркиза, а Луиза считалась дочерью кормилицы. Она уродилась в отцовскую родню и с виду была настоящей бретонкой. Эрмина и Франсуаза придумали выход из положения – еще почти ребенком выдать Луизу за некого престарелого и обнищавшего дворянина, заплатив его долги и позаботившись о его будущем. Таким образом несколько лет спустя девушка могла стать титулованной вдовой, более того, очень богатой вдовой, и свет отнесся бы к ее браку с юным маркизом, может статься, насмешливо, но без возмущения. Эрмина объяснила Луизе выгоды этого союза, и венчание состоялось бы, если б не возмущение парижской черни… да вы уж догадались, господа, о котором времени я говорю… Это был тот самый бунт, что злодеи зовут своей революцией, это была гибель множества невинных во имя свободы, равенства и братства, которые так и не снизошли с небес к убийцам и предателям!
Мы переглянулись. В России многие рассуждали о французской революции совершенно иначе, толковали о вине короля перед народом, об ужасающем положении крестьян, вспоминали наш пугачевский бунт и заучивали наизусть прекрасные слова о тех самых свободе, равенстве и братстве, которые в итоге обернулись неисчислимыми бедами для Франции. Так оно обычно бывает, когда знаешь о деле из газет и воззваний, а не присутствуешь при событиях сам. Девизы революционеров были весьма заразительны для пылких и неокрепших душ – беда эта и нас не миновала, но много лет спустя.
– Жертвами черни стали аристократы и дворяне, но было время, когда они еще могли спастись, – сказала незнакомка. – Самые догадливые бежали в Англию, в Россию. Семья маркиза де Буа-Доре не скрылась вовремя и принуждена была прятаться в Париже, в доме на улице Сен-Дени. Причиной тому стало здоровье Эрмины де Буа-Доре. Она, имея уже четверых детей, вновь сделалась беременна и родила пятого своего ребенка… дочь… Роды прошли тяжело, врачи едва спасли жизнь маркизы, ни о каких путешествиях не могло быть и речи. Оставалось только прятаться в двух комнатах, предоставленных добрыми людьми, а меж тем наступил девяносто третий год – самый ужасный… Уже год, как на Гревской площади установили гильотину, и каждый день к ней подвозили все новых и новых осужденных. Революционный трибунал, будь он проклят, посылал на смерть не бунтовщиков и не злодеев – он посылал под нож стариков, женщин и детей! Страшный год начался с казни короля, королева ждала своей очереди. Толпа приветствовала каждое убийство, народ обезумел. Вы знаете об этом?
– Слыхали, – вдруг подал голос Бессмертный.
Незнакомка вопросительно поглядела на Артамона.
Мой дорогой дядюшка, правду сказать, мало интересовался событиями, бывшими так давно, если только эти события не касались российского флота и, в частности, войн со Швецией на Балтийском море. Но он несколько раз кивнул с неподдельно скорбным видом – ему передалось волнение возлюбленной.
– Как не знать, когда в России нашел убежище брат покойного короля? – спросил Сурок. – Мне рассказывал о том, как французский двор обосновался тут неподалеку, в Митаве, мой гувернер мусью Мопен.
– Тогда вы представляете себе ужас, которым был охвачен Париж. Когда Луиза рассказывала мне о событиях тех дней, ее била дрожь… Но слушайте, слушайте, сейчас вы все наконец поймете! Проклятая революция собрала вокруг себя все отребье, все пороки человеческие. Каждый, ощущавший в душе своей желание лгать и предавать, прикрывая зло прекрасными девизами и возвышаясь таким образом над прочими, примкнул к злейшим врагам государства и короны – якобинцам. Эти люди делали стремительную карьеру – но они не могли поручиться, что на следующий день после взлета не окажутся в повозке, которая доставит их на Гревскую площадь. Как раз таким человеком был Арман Лелуар… молодым, очень молодым человеком… я думаю, что ему и двадцати лет не исполнилось… Он очень хорошо понял свою выгоду! Да! Революция – очень выгодное дело, если ставить целью богатство, господа! Многие парижане разбогатели, помогая аристократам скрываться и уезжать в провинцию! Многие составили состояния, скупая земли и подделывая документы! Революция – это кормушка для скотов, господа! И ничто не заставит меня думать иначе!