Анисья вышла на поляну. На прошлой неделе именно тут она видела лосиные следы. «Неплохо бы подстрелить сохатого, его мяса Савушке надолго хватит. Да и солдатик подольше поживёт, – размышляла женщина шагая. – Эх, Ромка, Ромка, и зачем в сарай сунулся?». Ей вспомнились те, другие – беглецы, посетившие её дом раньше.
Самый первый – Женечка оказался совсем робким. Когда Анисья, пытаясь приласкать парня, легла к нему в кровать, тот ничего не смог, а на следующий день сбежал. Женщина выследила парня в лесу и застрелила. Другой – Андрей, напротив, оказался слишком агрессивным. В постели он был жесток и груб, она зарубила парня топором. Потом были другие. Последний – Миша, прожил в доме лесной затворницы два месяца. Анисья уж думала, что этот останется навсегда, но Миша нашёл клетку с Савушкой. Сын не был голоден, но когда Анисья вошла в сарай, от Мишы осталось лишь кровавое месиво. Ромка стал тринадцатым. То, что они были вместе так мало, не страшно, главное, что парень сделал своё дело.
«Сейчас как раз удачные дни. Хорошо, если родится девочка. Если она будет рыжей, не страшно, Савушка всё равно слепой», – женщина нежно погладила рукой живот и улыбнулась. Мысль о том, что её ребёнок – людоед и может съесть свою новую игрушку, по-видимому, мало беспокоила беспечную мамашу.
Прощание с Бронзовым Исполином
1
Пожухлая листва, сорванная ветром за ночь, сокрыла от взоров Малашьев луг. Ещё вчера он походил на огромную бурую лужу, а сегодня, прикрыв свою грязную наготу, казался нарядным и умиротворённым. Лишь дорога осталась нетронутой. Взрытая колёсами возов и телег, избитая лошадиными подковами и ногами прихожан, тропа, ведущая к храму, больше напоминала густой кисельный ручей, тянувшийся от самых церковных ворот до высовывавшегося из низины лесочка. Сам же луг, который природа за ночь укрыла пёстрым ковром, теперь уже не выглядел так уныло. Поникшие останки растений, торчащие из-под опавшей листвы растрёпанными вениками, всё ещё напоминали, что когда-то здесь было покрытое цветами и сочной травой поле.
– Всё приходит и уходит, зелень увядает, и природа расстаётся с ней, как душа прощается с тем, что ещё вчера казалось вечным и неприкосновенным.
Обдуваемый порывами ветра, Григорий стоял на верхнем ярусе храма, прислонившись к сырой стене. Капли пота, стекавшие на лоб, струились по бровям, зависали на ресницах и высыхали, не успев добежать до щёк. Лицо звонаря, вытянутое и худое, горело густым румянцем. Осень лютовала. Ветер гнал по небу тучи, пробирал до костей. Но, несмотря на это, Гришку так и распирало. Потёртый тулупчик, который он давеча накинул, висел на покатых плечах, ряса распахнулась на груди, шапка слезла на затылок, отчего русый с рыжиной клок волос задорно высунулся и торчал, гадко щекоча ухо. Григорий поежился, втянул ноздрями поток набежавшего ветра и исподлобья глянул вверх. Высоко-высоко, под самыми тучами, маячили чёрные точки.
– Бесовы птахи! Ишь, раскаркались, тоже чувствуют беду, – пробубнил звонарь и погрозил кулаком носимой потоками воздуха вороньей стае. – Неймётся вам! А с чего бы? Не у вас добро крадут, у храма!
Вдалеке, средь остатков тумана, показались всадники. Гришка вздрогнул. Сжал висящий на груди крестик так, что пальцы от натуги побелели.
Одна. Две. Три. Четыре фигуры!
Все четверо конные, движутся быстро. Ни ветер, ни дорожная грязь им нипочём.
– Ну, вот и всё, не услышал Господь мои молитвы. Явились супостаты! Последняя надежда пропала!
Григорий поднёс к губам нательный крест и нежно поцеловал. Засунув медную святыньку за отворот рясы, пономарь8 подошёл к своему любимцу. Скинув на пол рукавицы, Гриша бережно, чуть касаясь, обнял колокол. Звонкоголосый исполин молчал, словно застыв в ожидании. Мужчина потянулся, уцепился рукой за канат, расставил ноги, приосанился и потянул. Великан ожил, вздрогнул, затрепетал и начал раскачиваться.
Звон сельского колокола потревожил всех. Люди замерли. Вымученные, точно летящие из души самого звонаря гулкие звуки, извлекаемые его руками, встревожили округу. Не все знали, почему колокол загудел в неурочный час. Многие удивились, но нашлись и такие, а их было немало, кто знал, в чём дело.
А правда была такова:
Государь подписал указ: «Об изымании четвёртой части колоколов государства Российского. Переплавке их, и отливке из полученного металла пушек и мортир, для будущих баталий».
Конная четвёрка приближалась. Посланники царя не понимали, что именно из-за их приезда начался этот перезвон. Старенький сельский колокол, местами покрытый зелёной плесенью, угрюмый и властный, за все эти годы вовсе не утратил своей благозвучной святости. Он пел! Пел в последний раз! Пел свою песню так, как поют воины, идущие ровным строем в свой последний, смертельный бой!
2
Отца своего, из стрельцов, он не видал отроду. Мать сказывала, что под Корсунью его убило, ещё в Польскую9. Саму же мать вспоминал часто, преставилась она, когда Грише исполнилось пять. Особенно часто возникали в голове события, связанные с её кончиной. Лицо бледное, землистое, усыпанное гнойной сыпью, необычно тощие пальцы с потрескавшимися ногтями. Они торчали из-под покрытой бурыми пятнами перины, которой укрывали больную, то и дело шевелились, точно лапы здоровенного паука.
Сельский доктор-костоправ тогда долго охал и качал головой, навещая бьющуюся в судорогах женщину. По истечении двух недель незадачливый эскулап махнул рукой, собрал свои порошки да склянки с микстурами и многозначно заявил:
– Что смог, я сделал. Теперь остаётся ждать, да уповать на Господа.
Черная оспа в России только появлялась.
Мать схоронили на маленьком сельском кладбище за храмом. Гриша помнил, как плёлся за санями, на которых везли тело, как падал снежок, как причитали соседские бабы, не от горя, видимо, а так, для общего порядку. Местный поп прочёл молитву, помахал кадилом и, подобрав рясу, поспешил с кладбища. Морозец стоял нешуточный. Вслед за священнослужителем стали расходиться и прочие.
Гриша, казалось, не замечал, что происходит вокруг. То и дело кутаясь в тулуп, мальчик хныкал и потирал шмыгающий нос рукавицей.
– Ну, полно, малой, пойдём отсель, – на плечо легла тяжёлая рука, мальчик вздрогнул и посмотрел на говорившего исподлобья. – Негоже и тебе хворь какую поймать, февраль на дворе.
Бородатый, крепкого вида мужик, в ладном зипуне и сшитой из добротного бархата шапке-скуфье10, глядел сверху вниз, то на мальчика, то на только что возведённую могилу. Гришка огляделся, и понял, что на кладбище, кроме него и рослого незнакомца, никого не осталось. Лишь парочка ворон, пристроившись на качаемой ветром берёзе, наблюдала за происходящим.
– Ты меня не бойсь, – бородач улыбнулся.
Улыбка не внушила Гришке доверия. Он отступил, попятился, едва не встав в рыхлую землю, которой только что засыпали могилу. Мужчина ухватил мальчика за рукав:
– Ну, чего ты? Говорю же, не съем!
Гришка заорал и завалился на снег:
– Пусти!!! Мама!!!
Но незнакомец держал крепко. Он нахмурился и, дёрнув паренька за руку, поставил на ноги. Гришка покричал ещё с минуту, но уже больше для виду без слёз, и притих. Мужик присел на корточки и начал стряхивать с тулупчика снег.
– Не придёт твоя мамка. Она теперь с ангелами общается.
Впервые за время похорон, Гриша разрыдался по-настоящему. Он орал так громко, что сидящие на ветвях вороны взлетели, разразившись негодующим карканьем.
– Я ведь тоже сирота, – пояснил бородатый. – При храме рос, и тебе, стало быть, туда дорога.
Незнакомец прижал паренька к груди, и Гришке сразу стало легче. Мужчина поднялся. Успокоившийся мальчонка вцепился в пальцы своего благодетеля, и они побрели по протоптанной тропе. Так Григорий стал учеником местного звонаря.
3
Лукьян, так звали Гришкиного благодетеля, оказался не таким уж милягой, как могло показаться на первый взгляд. Он, конечно же, был добрым христианином, но во всём, что касалось порученного дела, слыл сущим дьяволом. Гриша и ещё парочка таких же мальцов-сироток ощутили на себе гнев бородатого дьяка, который умел достучаться до умов обучаемых в прямом и переносном смысле. И хотя богобоязненный Лукьян, обзывая нерадивых учеников, к сквернословию старался не прибегать, лупил при том воспитанников за любую провинность. Гришка поначалу ревел, но со временем привык к побоям и воспринимал их как должное.
На церковных харчах он окреп, да и нелёгкая работа при храме сказалась на растущем мальчишеском теле. Григорий оброс мускулами, спина распрямилась. Его плечам и осанке завидовали многие сельские парни, да и не одних парней восхищала Гришкина стать. Но о девках Гриша не помышлял, точно чувствовал, что ждёт его что-то большее. Поначалу воспитанников заставляли заниматься уборкой, чистить снег, таскать разную утварь, одним словом делать самую трудную и грязную работу. Но позже, когда Гриша подрос, его, наконец-то, допустили в ставшую для него «святая святых» – церковную колокольню.
Именно тогда-то он и познакомился с ним. Никто иной, а именно он, многотонный Бронзовый Исполин, как стал называть его сам Григорий, стал для паренька единственным и незаменимым другом.
Боже, какие это были звуки: клекот, подобный журчанью ручья, переливы с надрывами и трепетом, замирания, мгновения тишины, вовсе не казавшиеся пустотой, и снова:
«Бом! Бом! Динь! Дон! Там! Там! Там!».
Сначала от непривычки отмирали уши. Голова кружилась как от самого крепкого вина, но, несмотря на это, сердце пело, бешено трепетало, когда Бронзовый Исполин в очередной раз затевал свою очередную песню.
Учеников Лукьяна вскоре переманили в соседние церкви, спрос на знатоков звонарного дела был велик. Церковная верхушка не скупилась на опытных и умелых. Товарищи Гришки по несчастью уехали, кто куда, да и чего им было терять. Одно слово – сироты неприкаянные. Слышал Григорий, обжились парни в больших городах при храмах, знатно зажили, в достатке и почёте. Но завидовать – дело недоброе, зависть – грех. Так учит писание. Нашли Лукьяновы отпрыски себе новую жизнь, а Грише и здесь не плохо. Не предал он своего старого друга. Жил при нём все эти годы, при нём умереть хотел, но не тут-то было. Кто ж знал, что наступ