ит такое.
4
Огромную подводу, запряженную четвёркой волов, пригнали уже за полдень. Сельских мужиков набралось не меньше дюжины. Они начали подходить с самого утра, кто по одному, кто парами, минуя ворота, крестились, но в храм не ступали, точно чего побаивались. Никто из местных служек, вопреки обычному, по двору не маячил. Точно жизнь сельской церкви в этот день замерла, застыла. Постепенно пришлое мужичьё сгрудилось в кучу. Видя, что всё спокойно, селяне разговорились. Правда, судачили негромко, вполголоса, не желая раньше времени беспокоить церковников. Из прихожан в этот день не было никого, хотя из щелей в заборе, то тут, то там, временами показывались косматые мальчишечьи головы. Эти создавали шума больше прочих, и их звонкие голоса слышались повсюду. Шутка ли, не каждый день такое увидишь. Кто-то влез на росшую у забора старую яблоню, но его тут же согнали. Видать, помимо мальцов, кое-кто из старших явился поглазеть на то, как будут «сымать» колокол.
Вскоре появились солдаты. Все трое вышли их гостевого домика, в наглаженных мундирах, при ружьях и встали у входа. Мужики уставились на военных с разинутыми ртами. Наконец, показался старший – унтер-офицер, эдакий голубоглазый красавчик щеголеватого вида. Он вышел во двор и осмотрелся. Солдаты тут же вытянулись, прижав к бедрам руки, а мужики, увидав это, сжались в кучку. Некоторые поспешили сдёрнуть шапки, кто-то даже глуповато раскланялся. Но унтер даже не глянул на столпившихся поодаль крестьян. Он поправил свой пышный шарф, и, придерживая висящую на боку шпагу, вальяжно спустился с крыльца. Налетевший ветерок подул, и чуть не сорвал со щёголя треуголку. Унтер придержал шляпу рукой. Один из солдат – молодой рекрут, хихикнул. Брови офицера взлетели вверх, рот сжался в полоску. Перепуганный солдатик выпятил грудь и надул от напряжения щёки. Унтер глядел на весельчака со злобой. Оба товарища по оружию (солдаты постарше) глядели на новобранца с улыбками. Офицер, заметив это, выдохнул и презрительно хмыкнул. Привычным движением он подкрутил ус, и, сменив гнев на милость, прошёл мимо.
Наконец появился отец-настоятель. Без ярких нарядов, в обычной рясе, стянутой широким поясом, он подошёл к унтеру и заговорил. Офицер, несмотря на возраст и церковный сан собеседника, не убавил бравады, но, настоятеля мало беспокоила надменность франтоватого вояки. Его тяготил сам разговор, и священник стремился поскорей положить ему конец. Вскоре унтер с настоятелем договорились, и мужики получили дозволение начать работы.
5
Через окошко кельи с верхнего яруса храма Гришка наблюдал за тем, что творилось во дворе. Он видел, как мужики, разбившись по группам, вооружившись заступами и баграми, лезли на колокольню, мастерили рычажные устройства, вязали узлы. Это продолжалось не более часа. Вскоре все замерли в ожидании, и кто-то крикнул:
– Поо-оберегись!!!
Колокол пошатнулся, накренился и начал медленно сползать по сходням. Когда гигант повис на тросах, из груди звонаря вырвался слабый крик. Блоки и сваи прогнулись, толстые верёвки натянулись как струны, но выдержали ношу. Бронзовый гигант медленно съехал на землю. Гришка чуть не прослезился:
– Бог миловал. Хоть не раскололи раньше положенного.
– Ты бы шёл отсель! – вдруг раздался зычный голос из-за спины.
Звонарь обернулся. Настоятель, который недавно беседовал с царским офицером, стоял напротив. Ряса распахнулась чуть не до пупа, вид у священника был усталый и измождённый.
– Нечего на бесов очи лупить, иди в келью.
– Прости, батюшка, мочи нет, это всё терпеть. Хот в последний разок на него посмотрю. На колокол в смысле.
Священник крякнул и длинно выдохнул. Таким отца-настоятеля Григорий видел впервые. Обычно серьёзный и строгий, сегодня он выглядел как-то иначе. Один из молодых дьячков – колченогий Стёпка, на днях по секрету шепнул Гришке, что слышал, как настоятель, когда ему принесли царский указ, топал ногами и долго бранился. И в гневе, чуть было, не порвал казённую бумагу. Благо удержали. Гонца, что грамоту привёз, потом долго уговаривали, что бы до царя эти речи не дошли. Даже подмаслить пришлось.
– После этого – поведал колченогий – батюшка в покои свои удалился, вина потребовал целую флягу и всю ночь то криком (бранным) кричал, то молился.
Тогда Гришка не поверил Стёпке, но сейчас, глядя на святого отца, засомневался. Настоятель отодвинул Гришку и сам выглянул в окно. Григорий тоже вытянул шею.
– Ну, коль хочешь, так гляди. Нравится себя мучить, мучай. Страдай! Такая уж, видать, у нас доля.
Настоятель удалился восвояси, а взволнованный Гришка снова прильнул к окну. Колокол грузили на телегу. Мужики уже освоились, осмелели, оттого и кричали друг на друга, сквернословили, позабыв где находятся. Смеркалось, яркое пламя заката освещало купола храма, отражаясь в их блеске кровавыми вспышками. Григорий отошёл от окошка, присел, опершись на холодную стену, и зажмурил глаза. Ещё долго он так сидел в кромешной тьме, не поднимая век, потому как боялся снова увидеть этот необычный кровяной свет.
6
Когда Григорий пришёл в себя, на дворе стояла ночь. Голова кружилось, глаза не могли привыкнуть к темноте. Гришка спустился во двор. Морозный воздух сразу привёл его в чувства. Посреди двора стояла подвода с колоколом. Укрытый попоной гигант походил на мифическое чудовище. Услыхав голоса, Гришка вздрогнул. Только сейчас молодой звонарь увидал, что неподалёку дымится костёр.
– Эх, славный кулеш вышел! – раздалось в ночи.
У огня сидели двое, солдаты, что явились по царскому указу. В одном из них Григорий признал молодого новобранца, которого днем так напугал вид грозного унтера. Второй показался Григорию стариком. Звонарь собирался уйти, но не успел.
– Кто там бродит? – рявкнул старый солдат. Молодой вскочил, испуганно озираясь. – Сядь, не мельтеши, – успокоил сослуживца старший, при этом Гришка увидел направленное на него дуло мушкета. – Проходи, мил человек, присаживайся, – солдат опустил оружие и указал гостю место у костра. – Чего кости морозить, погрейся.
Григорий сел, ветеран бесхитростно добавил:
– Коль не побрезгуешь, отведай харча армейского, церковник.
Молодой солдат, только сейчас отыскавший своё ружьё, отложил его, за ненадобностью, зло сплюнул и уселся рядом. Григорий протянул ладони к костру, приятное тепло побежало по жилам:
– Погреюсь, а от еды откажусь. Не естся.
– Ну, как знаешь, каша у нас добрая, царь-батюшка на кормёжку щедр.
Старый солдат поставил котелок с дымящимся варевом, распахнул мундир и достал из-за пазухи трубку:
– Эх, приучил нас царь к табачку.
Он рассмеялся, закашлялся. Гриша внимательно разглядывал нового знакомого. Лицо и шею ветерана покрывали глубокие морщины. Седые волосы свисали до плеч, из-под крючковатого носа, топорщились усы. Но больше всего поражали глаза. Очерченные мохнатыми бровями, они походили на тёмные колодцы – бездонные и глубокие.
«Жизнь его не баловала», – сделал вывод Григорий.
Вояка с наслаждением затянулся, грудь его наполнилась едким дымком, взор помутнел. Гришка сморщил нос.
– Что, не нравится? Эти вон, – солдат указал на сослуживца, – тоже не любят. А я вот привык.
– Чего ж в нём хорошего, горло жжёт да грудь свербит, – сердито буркнул рекрут.
– Не скажи. Нам оно не раз помогало. Сядешь, бывало, после боя, раскуришь трубочку, и боль точно отступает, – куривший зажмурился.
– Лучше уж винца иль водки, чем эту дрянь…
– А много где воевать пришлось? – обратился к старшему Григорий.
Вопрос прозвучал резко, рекрут, недовольный, что его перебили, зло глянул на Гришку, но промолчал. Старик усмехнулся:
– Да уж пришлось. Я ещё со стрельцов начинал, это потом нас в заморскую одёжу переодели, – рассказчик потыкал себя в зелёный камзол. – Про Гвардейский Преображенский слыхал? Мы и в Азовских баталиях побывали, ну и под Нарвой…
– Это там, где наши оконфузились? – встрял молодой рекрут и тут же осёкся.
– Ты язык-то поприжми, сопляк! Я тебе не унтер, батогов не выписываю, а вот за товарищей своих…! – старик сунул под нос сослуживцу костлявый кулак. – У-у-у!
– Да, я чего, я…
– Ладно. Не гунди уж, да не всему верь, что говорят. Если б Де Круа в штаны не наделал, не было бы такого позора. Видел я его, фельдмаршала этого – сущий павлин. Эх…, немчура она и есть немчура, – старик откинулся назад, видимо, он был вспыльчив, но отходчив. – Правда и наши были, кто подкачал: конница Шереметьева11, да рекруты на флангах. Наш то Преображенский до конца бился.
– А теперь, значит, за счёт святынь церковных решили свои ошибки поправить? – заметил Григорий. – И гнева божьего не боитесь?
Брови ветерана поползли вверх. Видимо он не ожидал такого поворота событий.
– А где был твой Бог, когда нас в клочья рвали? – спросил гвардеец с ехидцей и, рванув ворот камзола, обнажил грудь. – Видал, какой след шрапнель оставляет?! – глубокий шрам, зиял на груди. – А приходилось ли тебе, святоша, видеть, как ядром голову срезает? А потом из дырки той кровушка брызжет? Да прям в лицо, а…?
– Прогневили вы бога чем-то. Вот он вас и оставил.
– Чего!? – Старик не удержался и вскочил на ноги.
– Бог не оставляет своих детей, на то он и Бог! – фраза прозвучавшая из темноты, заставила старого солдата замереть. Укутанная в плащ фигура маячила в темноте.
7
– Кто тут?
Гришка увидел страх на лице старого солдата. Тот схватил мушкет и взвёл курок. Тыкая стволом в пустоту, он стоял на полусогнутых, стараясь напугать.
«Вот тебе и герой, – сделал вывод Григорий. – Пожалуй, нет таких, кто ничего не боится».
Точно прочитав его мысли, старик прошептал, обращаясь к своим:
– Я поступь человечью загодя чую. А этот не пришёл, а… Точно прилетел, – фигура в плаще, невзирая на угрожающий вид гвардейца, приближалась, – Стой, тебе говорю!