Никому не хочется боли,
Все обходят её старательно,
Но если ты хочешь любви,
То она, прости, обязательна.
Ужасен предательства бег,
Сторонятся его все сознательно.
Но если познать хочешь дружбу навек,
То и это, увы, обязательно.
Чтоб деньги ценить и иметь их всегда,
Всё хранить, что имеешь, старательно,
Ты должен знать, что такое нужда,
Неизбежно и обязательно.
Человек так устроен: вдруг все потеряв,
Понимает, что жил замечательно.
И разбитую вазу с кусочков собрав,
Сожалеет? Увы, обязательно.
Жизнь – сравнение, а человек – дегустатор,
Смакуя все чувства старательно,
Лишь попробовав перец, оценит он сахар,
Да, мой друг, это так обязательно.
У забора стоял силуэт, он слушал Манин стих, злость и ненависть по-прежнему наполняли его, но и решения по-прежнему не было. Из окна своего дома за новым жильцом наблюдал дядя Митя и констатировал для себя, что жилец странный и интерес у него к Мане очень подозрительный.
Аугсбург, 21 декабря, 1681 год
В кабинет отца Габриэль зашла, опустив голову, ей было неловко, попутно она в сотый раз рассматривала запонку в своих руках. «Какая все-таки красивая эта запонка, залог моей свободы», – подумала Габриэль. Когда-то она читала, что в драгоценных камнях есть магическая сила. «Возможно, в этой жемчужине живет ангел, который хочет мне помочь. Ведь недаром шесть лет назад граф поступил так благородно, оставив ей выбор. Никак ангел из жемчужины ему шепнул истину – не может девочка в восемь лет принимать такие решения».
Габриэль оглянулась – в кабинете сидел расстроенный отец и юноша лет двадцати стоял у окна, вглядываясь в снег, тот уже второй день хлопьями сыпал с неба.
– Доченька, – начал отец, и она поняла, что случилось что-то нехорошее, – познакомься, это Вольфганг фон Кафенбург, сын графа Питера, твоего жениха. Он приехал, чтоб сказать тебе грустные новости, – произнеся это, отец встал и вышел из кабинета.
– Добрый день, Габриэль, – Вольфганг подошел и сел напротив нее.
Он был, безусловно, красив, молодость и стать, угольно-черные волосы и глаза цвета шоколада, этого редкого и дорогого напитка, что однажды удалось попробовать Габриэль.
– Мой отец скончался, – на этих словах его дерзкое лицо потускнело, – но перед смертью он попросил меня отдать вам вот это и сказать, что вы более не скреплены обещанием, вы свободны.
Габриэль плакала тихими беззвучными слезами, ей было ужасно жаль старого графа.
– Я соболезную вам, – произнесла она, не торопясь забрать запонку обратно.
– Спасибо, – ответил Вольфганг, и, не зная, что делать с плачущей красавицей, он решил сменить тему. – А вы знаете, Габриэль, что означает черная жемчужина?
– Нет, – вытирая слезы платком, сказала она.
– На арабском востоке черная жемчужина означает богатство, у китайцев – мудрость и благополучие, но везде одинаково одно утверждение, что камень служит на благо только высокоморальным людям. Если хозяина камня одолевают такие пороки, как высокомерие, жадность и зависть, камень просто рассыпается в песок.
– Правда? – удивилась новым познаниям Габриэль. – Значит, мы с вами хорошие люди, – и, улыбнувшись, взглянула на него своими огромными голубыми глазами.
Молодой граф, на мгновения замерев, добавил:
– Но это не мой камень.
– А вы хотели бы, чтоб он был ваш? – поражаясь самой себе, спросила Габриэль и, испугавшись ответа, сменила тему: – Вас не было в наших краях, вы, наверное, учились?
– Да, вы правы, а у вас сегодня день рождения? – спросил молодой граф, тоже желая уйти от скользкой темы, но уже совсем по-другому смотря на именинницу.
Они проболтали еще час, не замечая времени и того, что отец уже раз пять заглядывал в кабинет. Позже Вольфганг ушел, забыв отдать запонку, но Габриэль надеялась, что он сделал это специально.
Пять дней до Нового года
Маня не спала уже которую ночь, мучаясь мыслями, сомнениями и мечтами, но это почему-то совсем не отражалось на лице. Взглянув сегодня в зеркало, она увидела интересную женщину в самом расцвете лет с какими-то блестящими глазами и невольно улыбнулась отражению. С Фомой они вчера договорились, что встречаются в десять и совершают обход остальных свидетелей. Но почему-то не спалось, и она, позавтракав, в девять уже гуляла по двору, размахивая то лопатой, то метлой попеременно. Настроение было прекрасное, и Маня решилась спеть, как в старые добрые времена, громко, коряво и от души. Сегодня это была Земфира с ее девочкой, которая созрела. В порыве творческого экстаза она не сразу заметила, что из-за забора за ней наблюдают двое – Фома и дядя Митя. Если второй стоял и откровенно добродушно улыбался, то первый всем своим видом показывал, что он в шоке. Увидев их, Маня быстро замолчала.
– Марь Иванна, напомните мне, сколько вам лет? – спросил Фома, покачивая расстроенно головой.
– Вообще-то у женщины спрашивать про возраст – дурной тон, – обиделась Маня, и настроение тотчас исчезло.
– А по мне, так молодец Манюня, красивая женщина, красиво поет, да еще и влюблена, похоже, ей в этом состоянии всегда двадцать, – это уже дядя Митя, поправляя свою нелепую шапку, заступился за Маню.
– Дядь Мить, – вспомнила Маня, – а Михаил Ефремович видел тебя тем вечером, когда убили в моей бане человека, ты куда ходил?
– Так, как всегда, на озеро рыбалить, я человек одинокий, телевизора не имею, скучно мне, вот и развлекаюсь, как могу.
– А что, и ночью можно рыбу ловить? – поинтересовалась Маня.
– Ты что, дочка, – искренне изумился дядя Митя, – в темное время суток, вероятность поимки «экземпляра» в два раза больше. Можно и леща поймать, и щуку, и причем не мелочь какую, самые крупные особи выходят на кормежку ночью. Кстати, я что пришел, прошлый наш спор я безбожно проиграл.
– Да что вы, дядя Митя, там были обстоятельства, – перебила его Маня, – бог с ним, забудьте.
– А что за спор? – спросил Фома.
– Мы поспорили: если дядя Митя поймает рыбу, большую рыбу, – уточнила Маня, – я ему ее готовлю, если нет – ремонтирует мне калитку. Плюньте, дядя Митя, пусть болтается.
– Не, так не пойдет, дядя Митя, может быть, и плюнул бы, но во мне еще немного жив Дмитрий Борисович Дроздов, а вот он человек чести и долги всегда отдает. А никак моя Аннушка на меня с неба посмотрит и скажет: что ж ты, пень старый, проиграл спор и спрятался, совсем понятия чести потерял, – дядя Митя сказал это гордо, тряся в руках инструментами для работы.
– Ну хорошо, – засмеялась Маня, – а мы с Фомой пойдем погуляем?
– Конечно, солнце, снег, мороз, сам бог велел дышать и наслаждаться, идите, я сам здесь повожусь.
Уже выходя со двора, Маня остановилась и спросила:
– Дядя Митя, а вы не видели у озера Аркадия тем вечером?
– Аркадия не видел, а вот его зазнобу Инессу наблюдал.
– А с чего вы взяли, что она его зазноба? – уточнил Фома.
– А если нет, то чего тогда он каждый вечер у ее окон делает, а иногда и в дом заходит? Неделю назад я видел, как он от нее выходил.
– Ну, просто в гости зашел, – попытался поспорить Фома.
– Так Инессы-то дома не было, я с магазина шел, а она там закупалась как раз, значит, доверяет она ему, коли ключи дает.
– Логично, – задумчиво сказал Фома, что-то записывая в блокнот, – а Инесса что тем вечером делала?
– Бежала, – спокойно ответил дядя Митя, что-то закручивая в калитке отверткой, – куда и зачем, не знаю, мимо меня по дороге пробежала, а я и не оглядывался, ну, бежит человек, мало ли что ему понадобилось. Я стараюсь к людям не лезть в душу, боюсь нарваться на гниль, внешне-то все приличные, а внутри все разные.
– К кому первому? – поинтересовалась Маня, когда они вышли со двора. – К Аркадию или Инессе?
– Ну, Аркадия вы уже послушали, боюсь, без веских доводов он нам больше ничего не скажет, а вот Инессу мы еще ни разу не навещали, давайте к нашей бизнесвумен нагрянем, – предложил Фома.
Дом Инессы был сродни «гнезду», современным, с хорошим свежим ремонтом, но каким-то неживым. Если в доме сестер-близняшек было много мимимишного, в доме Людмилы Владимировны и Варвары был настоящий семейный очаг, то в этом доме было все очень строго, стиль хай-тек, как выразился бы знакомый Манин дизайнер. Хозяйка встретила гостей так, будто ждала, на ней была пижама, которая больше смахивала на брючный костюм, волосы лежали в шикарной укладке, а на лице макияж в полной боевой готовности. В гостиной, куда она пригласила Маню с Фомой, на идеальном журнальном столе стояла идеальная кружка, в которой, по видимости, был идеальный кофе.
– Чем обязана столь раннему визиту? – сказала Инесса, она была очень грустная и задумчивая, словно решала сложную задачу и никак не могла найти ответ.
– Да вот, – начал Фома, – хотим с вами обсудить последние события у нас в поселке, вас уже вызывали полицейские для опроса.
– Да, – как-то отмахнулась Инесса, – и даже отпечатки сняли, будто я преступница какая.
– Не обращайте внимания, это нормальная практика, они у всех снимают, работа у них такая. А вы знали пострадавшего?
На этих словах вроде спокойная Инесса резко повернулась к Фоме, как будто он оскорбил ее, и спросила:
– Это они вам сказали? Вот трепло, а еще полицейские называются.
– Они сделали это случайно, – сказал Фома, мысленно попросив прощения у опера Коли, – когда допрашивали меня, им просто к слову пришлось.
– То, что я его знаю, совершенно не относится к делу, этого говнюка, простите меня, конечно, но его знали многие люди, хоть немного связанные с бизнесом. Денег много, принципов мало, мог ехать по городу, ткнуть пальцем и сказать «хочу», как ребенок в магазине игрушек.