– Да как вы можете, – закричала Ирина и, бросившись на старика, вырвала у него его деревенскую шапку-ушанку и начала бить его. Участковый Данил с трудом оттащил ее и вывел из комнаты, Ирина кричала, пиналась и проклинала дядю Митю. С их уходом наступила тишина, все молчали, не зная, что сказать. Даже опер Коля стеснялся задавать вопросы, уж очень жалко было деда. Но, видимо, дядя Митя сам понимал, что должен договорить.
– Вы знаете, молитвы наши доходят, но, видно, с опозданием, а может, господу лучше знать, когда нам послать помощника. В любом случае я не верю в совпадения, привело его провидение в нашу деревню не просто так. Я уверен, что это мой робкий ангел возмездия привел его на встречу ко мне. Вы не думайте, я не планировал его убивать, просто увидел, как он заходит в Манину баню, я как завороженный пошел за ним следом. Мне хотелось, чтоб он испугался при виде меня, просил прощения, молил о пощаде, но…
– Но только не этот человек, – грустно продолжила за него Людмила Владимировна.
– Да, вы совершенно правы, сначала он вовсе меня не узнал, а когда я напомнил ему, кто я, он начал говорить гадости, расхаживая по бане как император, принимавший челядь у себя во дворце. Я остолбенел, не зная даже, что сказать, он же по-барски скомандовал мне «пошел вон» и повернулся ко мне спиной, всем видом показывая, что не желает больше со мной разговаривать и не боится меня. Так как я собирался на рыбалку, у меня был бур. Честное слово, я даже не помню доподлинно, как это случилось, я ударил по голове со всей силы, и он упал в бассейн, я же ушел домой. Сев возле дома на лавочку, увидел, что бур у меня весь в крови, но я не знал, жив он или нет.
– Зачем вы утащили его оттуда? – спросил Фома.
– Сидел я как в прострации, не понимая, сколько времени, но из этого состояния меня вывел Манин крик, я видел, как она упала и как вы ее отнесли к себе. Тогда я подумал, что нечестно поступил, подставив невиновного человека, и пока она была у вас, я вернулся и отнес его на озеро, когда вытаскивал его, видимо, запонку и потерял. Я до сих пор ее как талисман на цепочке носил, видать, зацепился за что-то и порвал. А возможно, выполнил ангел возмездия мою просьбу, да не захотел иметь со мной больше никакого дела.
– А затем решили, что сами должны труп найти? – наконец вставил и свой вопрос Николай Васильевич.
– Да, не по-христиански это – лежать мертвому посреди живых, ведь его могли и до весны не найти, кроме меня, почти никто зимой не рыбачит в нашем поселке.
Дядя Митя весь сгорбился и смотрел только в пол, казалось, что ему очень стыдно взглянуть людям в глаза.
– А ты как понял-то? Что я это натворил? – лишь подняв глаза на Фому, спросил он.
– Понимаешь, не сходилось как-то, ты всех видел, а тебя никто, только Михаил, который стоял у забора, видел, как ты с буром возвращался. Потом ты сказал, что Инессу видел, ну, если верить Михаилу, то ты дома должен уже был быть и никак не мог ее видеть, значит, возвращался ты, но не к озеру, потому как там Аркадий был весь вечер, а он тебя не видел. Вот и выходило: либо они все врут, либо ты один. Ну, а если ты врешь, значит, есть что скрывать, вот и накопали мы на тебя все остальное.
Фома вздохнул, понимая, что все правильно, что этот человек – убийца, но никак не мог убрать ощущение, что предал хорошего человека.
– Возвращался ты с буром, рассудив, мы решили, что, скорее всего, это есть орудие убийства, мы с Даниилом его нашли и уже на экспертизу отправили, а запонка жены – это вообще гениально, вписать масляными красками украшение в портрет – думается мне, не сам ты это делал.
– Да, есть умельцы, красиво очень получилось, – посетовал дядя Митя. – Оторвали?
– Да, – мотнул головой Фома.
– А ты, дочка, меня сильно не суди, – это уже дядя Митя обратился к Мане, будто ее мнение для него было особенно важно. Когда на него надели наручники и Коля по телефону решал, куда транспортировать пойманного преступника, он решился поговорить именно с ней. – Жизнь – она, знаешь, какая, сегодня ты знаешь, как жить, а завтра уже нет. Я не оправдываюсь, скорее всего, нет мне прощения ни по божеским, ни по житейским законам, но я сам себе судья и палач. Ты мне, Мань, очень нравишься, ты мне мою жену Аннушку очень напоминаешь, хочешь, дам тебе совет? Не потеряй Фому, хороший он мужик. Видно, в жизни натерпелся много, осторожничает, но от этого он только лучше, поэтому как больше будет ценить тебя, держись его, дочка, и будь счастлива.
Сказав все это, он опустил голову и вышел на улицу, не дожидаясь своего растерянного конвоира Колю, будто не хотел, чтоб она видела, как он плачет.
Дом Людмилы Владимировны принял грустных и растерянных людей, как мать принимает загулявших детей, с нежностью и любовью. На столе было так много еды, словно хозяева загодя ждали гостей и готовились к их приходу очень тщательно и с душой. На самом же деле все получилось спонтанно, выйдя на улицу, все встали как вкопанные, и никто никуда не шел, была глубокая печаль. Варвара и Михаил, уже не стесняясь никого, стояли в обнимку, но тоже с грустью на лице.
– Ну что, «полмира плачут, полмира скачут», как любила говаривать моя мама, – сказала Людмила Владимировна. – У нас, ребята, по-моему, сегодня помолвка, прошу всех к нам.
И никто не отказался, не хотелось оставаться один на один с воспоминаниями сегодняшнего дня, хотелось прикоснуться к чему-то хорошему, и помолвка была сейчас как никогда кстати. После хорошего вина и Вариного угощения всех немного разморило. Тогда Михаил взял скрипку и начал играть что-то такое лирическое и щемящее, что именно, Маня стеснялась спросить и показать себя необразованной, но мелодия была настолько настоящей и так лилась, что она расплакалась. Так стало жалко всех – и дядю Митю, и Ирку, что весь вечер проплакала, и Нину, которая даже смотреть в сторону сестры отказывалась, считая себя преданной. Жалко было и Инессу, женщину сильную, но которая очень хочет почувствовать себя слабой, и Аркадия, который тайно влюблен в эту сильную женщину уже много лет, но из-за комплексов неполноценности даже мысль открыться ей приводит его в ужас.
– Оу, все, нам пора, Марь Иванна поплыла, – сказал Фома, увидев Манины слезы, и начал собираться. – День был, друзья, очень напряженным, через четыре дня новый год. Предлагаю встретить его всем вместе, нам столько пришлось пережить, что мы стали почти родные. Где, давайте созвонимся и обсудим после, пока предлагаю свою веранду, – Фома все это говорил и автоматически помогал одеваться шмыгающей Мане. Днем немного потеплело и к вечеру автоматически дорожки покрылись льдом, на улице Фома поддерживал свою спутницу под локоток, чтоб она не упала. Дойдя до «гнезда», Маня резко вырвала руку и почти прокричала:
– Мираж это все, мираж, снег, вечер, новый год, и мы с вами тоже мираж, – и, взглянув Фоме в глаза, продолжила: – Так не бывает, жила себе вот такая девочка Маня.
– Вы себе снова льстите, при всем моем уважении на девочку вы не тянете, – вставил Фома, ухмыляясь на один бок. Его забавило то, какая она сейчас, настоящая.
– Не перебивайте меня, – было такое чувство, что Маня именно сейчас на что-то решилась. – Так вот, никто на нее даже внимания не обращал, а последние десять лет она вообще даже на свидания не ходила, не считая, конечно, Славика и его лекции про созвездие Водолея.
– Зря вы так, – снова вставил Фома, – Мирослав – тоже мужчина, так что не принижайте свои успехи.
– Не перебивайте меня, – Маня уже переходила на крик, все, что она сейчас говорила, лилось у нее из души, ну, или из выпитого глинтвейна. – А тут волшебным образом появляется мужчина, – продолжала она, – как подарок от Деда Мороза, и умный, и свободный, и Мане знаки внимания оказывает.
– За комплименты, конечно, спасибо, если что, еще я красивый, просто из-за бороды этого не видно, но со знаками внимания вы преувеличиваете, тут еще спорный вопрос, кто кому.
– Так не бывает, я знаю, – не слушая его, продолжила Маня.
– Откуда? – тихо спросил Фома.
– Потому что Маня – это я, – обреченно, словно произнесла себе приговор, сказала она.
Еще минуту они стояли, молча глядя друг другу в глаза, а потом Фома, будто решившись прыгнуть с тарзанки, закрыл глаза и поцеловал её.
Аугсбург, 29 декабря, 1682 год
Отец отговаривал Габриэль ехать к графу, но она была категорична, она обязана его увидеть. Когда девушка узнала, что граф жив, но именно год назад, в тот день, когда он возвращался после их встречи, на него напали разбойники, которых немало развелось после войны, и, ограбив графа, еще и нанесли ему увечья. Раны за год зажили, а вот лицо было очень изуродовано. Папа сам не видел, так как граф ни с кем не встречается, эту информацию ради любимой дочки он достал, покупая слуг, что вхожи в дом.
– Он не выйдет к тебе, стоит ли из-за этого так долго трястись в карете? – в который раз отец призывал дочь к благоразумию.
Но Габриэль не слушала отца и лишь, поджав губы, смотрела в окно, и он наконец сдался.
Подъезжая к старому, но красивому замку, где жил граф, она начала сомневаться, правильно ли она поступает.
Провели гостей в огромную залу, каких еще юная Габриэль не видела, слуга, что встретил их, спросил, как представить, и ушел, оставив отца и дочь одних. Света почти не было, лишь несколько свечей тускло освещали пространство. Прошло минут десять ожидания, которые Габриэль показались вечностью.
– Я прошу прощения, – это слуга появился из тени, словно привидение, – граф не может вас принять, он болен.
Вздох отца пронесся над залом, откликаясь множественным эхо, случилось именно то, что он и предполагал, – им отказали.
– И вот еще он просил вам передать, – слуга протянул поднос, на котором лежала запонка, та самая. Кровь ударила Габриэль в голову, значит, он сберег ее, когда разбойники напали на него и ограбили, именно ее он сберег. Это значит, она ему не безразлична. В другом конце залы