в темном углу она заметила движение, схватив с подноса запонку, она, огибая слугу, побежала туда.
В глубокой тьме, прижавшись к стене, стоял граф, протянув ему обе запонки, Габриэль сказала:
– Милый граф, в знак нашей помолвки примите от меня этот подарок.
Стояла такая тишина, что было слышно, как часто дышит отец в другом конце залы. Но Габриэль молчала, желая услышать ответ.
– Свет, – крикнул граф.
С другого конца слуга принес канделябр, когда он подошел, граф вырвал подсвечник и поднес к лицу.
– Ну что? Вы еще хотите быть обрученной со мной? – гордо и холодно спросил он.
Некогда красивое лицо пересекал шрам, он уродливо шел от лба до подбородка, исказив даже глаз. Впечатление, которое граф решил произвести на Габриэль, возымело обратный эффект, увидев его, она облегченно вздохнула и ещё упорнее протянула руки с подарком.
– Милый граф, я так рада, что вы выжили тогда, а шрам на вашем лице лишь украшает, делая вас еще мужественней. Не заставляйте девушку так долго стоять, протягивая подарок.
Отдав слуге канделябр, он, встав на одно колено, взял её руки, в которых лежали запонки, в свои и сказал:
– Я не смел ехать к вам в таком виде, когда эти разбойники ранили меня, именно эта запонка помогала мне жить. Мне казалось, что она живая, она давала мне надежду, если она со мной, то всё ещё возможно. Мне даже казалось, иногда от жемчужины я слышал ваш голос.
– Я постоянно разговаривала с ней, – призналась Габриэль, – спрашивала, где же мой граф, неужели он меня…
– Забыл, – закончил за нее Вольфганг. – Именно этот вопрос в бреду ночи я слышал, мне казалось, что я схожу с ума, и тогда я ей отвечал: «Нет, я по-прежнему помню мою…» – он смутился.
– Голубоглазку? – спросила Габриэль.
– Да откуда вы знаете? – удивленно спросил граф.
– А это уже мне слышалось в ответ, – улыбнулась Габриэль.
– Я уверен, в этих жемчужинах есть ангелы, что берегут нашу любовь. Пока запонки у нас, всё будет хорошо. Габриэль, вы будете моей женой?
– Да, – не задумываясь, ответила она.
И, глядя друг на друга, они не заметили, как жемчужины в их ладонях, как маленькие солнца, загорелись на мгновенья и потухли, словно подмигнули друг другу, мол, теперь все будет хорошо, любовь спасена.
Три дня до Нового года
Маня проснулась в своей кровати в «гнезде» и, не открывая глаз, осторожно потрогала матрац, но наткнулась на пустоту. Неужели ей это все приснилось? Поцелуи, Фома, какой-то нелепый хохот, то ли от того, что так хорошо, то ли от неловкости и нереальности происходящего. Она села на кровати и уставилась на дверь комнаты, гипнотизируя её, но ничего не происходило. Тогда она влезла в спортивный костюм и спустилась вниз, на столе стояли две кружки, наполненные кофе, запах которого заполнял всю столовую, рядом стояли две тарелки с красивейшей яичницей-глазуньей. Приборы и салфетки, а также тосты присутствовали тут же, не было только Фомы. Боясь сесть за стол и нарушить фэншуй, по которому все было расставлено на столе, она подошла к окну. Во дворе Фома в своем фирменном тулупе и шапке-ушанке, орудуя огромной лопатой, чистил дорожки от снега. Тот летел во все стороны, он цеплялся за бороду, шапку, тулуп, делая его похожим на Деда Мороза. Быстро обув сапоги и накинув дубленку, без шапки Маня выскочила к нему во двор. Увидев ее, он остановился, будто не зная, как вести себя, понимая, что ночь все изменила, а вдруг нет? Но Маня не дала ему даже опомниться, она с разбега плюхнулась в его большой и теплый тулуп, прижалась к нему лицом и зашептала:
– Я ведь думала, уже никогда, – сбивчиво начала она, – думала, не случится в моей жизни такое. Думала, забыл бог про меня и, когда раздавал на небе любовь, не заметил неприметную Маню. А он ждал, понимаешь, ждал момента, что я оценю, не просто приму с благодарностью, а буду знать цену любви, отношениям. Дорожить ими буду, как мать долгожданным чадом, как путник глотком воды в пустыне. Ты даже не представляешь, как я тебя ждала. Я ночью написала тебе стих, это первый стих за многие годы, ты как будто разбудил меня от спячки.
Милый, нежный, любимый, родной, —
Тихо-тихо шепчу я тебе.
Посиди хоть секунду со мной,
Я тебе расскажу о себе.
Врать не буду, не думай,
Но и правды всей не скажу.
Посовестившись с собой,
Я немного все ж умолчу.
Ведь не надо знать тебе,
Как жестоко я ошибалась,
О препятствиях в подлой судьбе
И о том, кому в ноги кидалась.
И я перестала ждать,
И я перестала верить.
И стала я умирать,
Покрепче захлопнув двери.
Ведь я тогда и не знала,
Что где-то на свете есть ты.
Я даже уже не гадала,
Устала портить цветы.
Ты только не обмани
Мои надежды опять.
Я ждала тебя, ты пойми,
Я лучше всех умею ждать.
Фома понимал, что он должен что-то ответить, но все слова застряли в горле, поэтому он сказал то, что первое пришло на ум:
– Я приготовил нам завтрак, но не стал есть без тебя, решил подождать, пока ты проснёшься.
Для Мани эти слова были сродни объяснению в любви, и она, не сдержавшись, сама поцеловала его при свете дня, без смягчающих обстоятельств типа вина и темноты.
– Да, Марья, это будет моё самое большой удивление в уходящем году, – услышав голос, они обернулись. У калитки стояли две дамы и внимательно их рассматривали.
– Привет, Лёля, – словно извиняясь, произнесла Маня. – Доброе утро, Марго.
Фома же стал разглядывать гостей не менее пристальным взглядом, чем они его. Одна из прибывших дам была очень яркая и импозантная женщина преклонных лет, в шикарном полушубке из каракульчи, с ярким макияжем и прической а-ля Коко Шанель. Она была стройной и довольно привлекательной для своих лет. В руке леди держала что-то похожее на трубку, но когда она этим затягивалась, то пар огромными клубами поднимался в небо и пах ванилью и персиком. Фома вспомнил: он видел такой аппарат, кажется, он называется вейп. Вторая же была более молода, ей было лет тридцать пять, женщина была более насмешлива, чем ее спутница, именно она произнесла грубое приветствие в сторону Мани. Таких Фома называл «леди-совершенство», а еще она была фантастически красива. Черные волосы обрамляли ее белую кожу, фигуру подчеркивал исключительный брючный костюм, но при всем великолепии ее голубые глаза искрились холодом, при всей своей улыбчивости смотрела она, будто Снежная королева бросается своими ледяными осколками, остро и больно. Королева хотела еще что-то произнести, но, видно, дама, что дымила рядом, имела право первой скрипки, потому что она, подняв руку, приказывая замолчать, сказала:
– Здравствуй, Мария, ты представишь нам своего друга? – голос у дамы был не соответствующий внешности – властный и звонкий.
– Да, конечно, – засуетилась Маня, – познакомьтесь, это мой близкий друг Фома, – Маня сделала ударение на слово «близкий» и опустила глаза. – Он писатель, – Фома понял, что ей очень хочется, чтоб он им понравился, и решил ей помочь. – Познакомься, Фома, это моя любимая и единственная тетушка Марго.
На этих словах Фома взял Марго за кончики пальцев и поцеловал ее руку.
– Очень приятно познакомиться, Мария очень много о вас говорила и только в восхитительных тонах, – очень по-светски поприветствовал он тетушку.
Марго подход оценила, ничего не ответила, лишь одобрительно приподняла правую бровь.
– А это моя двоюродная сестра Мальвина, – продолжила знакомить смущенная Маня.
Фома проделал все то же и со Снежной королевой, но решил ее немного задеть.
– А о вас я больше наслышан как о Лёльке почему-то, странно, ведь у вас такое красивое имя, так и хочется поинтересоваться, где спрятался Буратино.
– А Фома у нас гостит? – игнорируя его, спросила задетая Мальвина у Мани, вырвав руку у бородатого нахала.
– Что вы, – улыбаясь, ответил он, – я ваш сосед, живу вон там, – сказал Фома, показывая рукой в сторону своего дома, – зашел к Марии пожелать доброго утра и почистить дорожки, надо, знаете, держать себя в форме, а то работа за компьютером расхолаживает.
Видно было, что Фома говорит с иронией, как бы насмехаясь над Мальвиной.
– Разрешите, – решил добить их своими манерами Фома, – я занесу вам чемоданы в дом и пойду, вам нужно отдохнуть с дороги, да и мне пора.
Когда Марго уже поднималась на крыльцо, она обернулась и, поколебавшись секунду, сказала:
– Фома, я приглашаю вас сегодня вечером на ужин, в девятнадцать ноль-ноль, прошу вас не опаздывать, не разочаровывайте меня, – и, продолжая дышать чем-то фруктовым, она в сопровождении Мальвины вошла в дом.
– Ты можешь не ходить, – сказала Маня, когда закрылась дверь.
– Ты стесняешься меня? – спросил Фома.
– Нет, что ты, но за столом они тебя заклюют, к вечеру еще приедут Илья с Марикой, а они у нас что-то типа мажоров. Если Мальвина сама всего достигла в жизни, она злая, но справедливая, уважает людей, кто добивается успеха, то Илья с Марикой, по-моему, вообще никого не ценят.
– Почему к тебе эта Лёлька относится свысока? – спросил Фома.
– Я неудачница, – очень спокойно, будто проговаривая какой-то общеизвестный факт, сказала Маня. – Вот про тебя, уверена, когда Мальвина узнает, сколько ты написал книг, то зауважает обязательно. Понимаешь, ее отец, мой дядя Игорь, всю свою жизнь проработал учителем в школе, это ее боль, его она тоже считает неудачником, поэтому она ценит только успешных людей. А вот Илья и Марика – это её противоположности, их отец, младший брат Марго, дядя Ильдар, – успешный бизнесмен, поэтому они апатичны и не амбициозны. Илья еще ничего, он работает в институте преподавателем, но вся его семья, включая жену и двух девчонок, живет за счет папы, Марика же в институт даже не поступила. Она ведет беззаботный образ жизни, тратит папины деньги и любит стебаться над людьми.