– Проходите, – не удостоив гостя даже улыбкой, сказала Маня, развернулась и первой пошла в гостиную.
– У нас гости, – рассеянно оповестила всех она и села за стол. Гость стоял посередине и в каком-то немом удивлении смотрел на Маню.
– Мария, ты невыносима, Фома Фомич – твой гость в первую очередь, посади его за стол и прими подарки.
Пока Маня приходила в себя с выпученными глазами и открытым ртом, Фома подошел к Марго и вручил цветы.
– Это вам, вы великолепно выглядите, – галантно произнес он.
– Да и вы похорошели после того, как сбрили свою ужасную бороду, прошу вас, присаживайтесь за стол между мной и Марией. Если я буду на вас дымить, вы не против? – было видно, что Марго взглянула на Фому по-другому.
– Не беспокойтесь, я военный, да еще и врач, у меня к этому полный иммунитет, – сказал Фома, садясь на стул и попутно поднимая Мане упавшую нижнюю челюсть. – Расскажите, что это у вас такое?
– Это моя паровая машина, я раньше много курила и без этого просто себя не представляла, но прогресс помог мне заменить сигареты этим, – сказала Марго, выпуская клубы пара в воздух. – Это называется вейп, но, честно сказать, поменяла шило на мыло, не менее дурная привычка, только я теперь еще и привязана к розетке, – рассмеялась грустно Марго, и все за столом поддержали ее.
Пока Марго знакомила Фому с ее чудо-машинкой, он повернулся и шепнул тихо Мане:
– Вы не перестаете меня удивлять, проводите с человеком ночь и уже к вечеру следующего дня не узнаете его, поразительно.
– Познакомьтесь, Фома, – немного громче сказала Марго, привлекая внимание гостя, – это Илья и Марика, дети моего младшенького братца Ильдара.
– Очень приятно, – Фома встал и пожал руку Илье и поцеловал Марике. – Вы знаете, – обратился он уже к Марго, – поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, я выявил закономерность, у вас что, в семье всех мужчин зовут на букву «И», а женщин – на «М»?
За столом все захохотали, кто-то весело, а кто-то печально.
– Вы наблюдательны, быстро умеете классифицировать информацию и делать смелые выводы, вы начинаете нравиться мне, Фома, – произнесла Марго. – Что будете на аперитив?
– Кампари, – сказал Фома, и приглашенный официант поставил перед ним бокал.
– Марика, хочу заметить, что ваш стиль гранж в одежде очень органичен, вы увлекаетесь модой или работаете в фешен-индустрии? – сказав это, Фома заставил всех впасть в ступор, даже саму Марику.
– Нет, – удивленно сказала она, – но я люблю все, что связано с модой, одеждой и магазинами. Вот видишь, Марго, – обратилась она к тетушке, – я прекрасно разбираюсь в моде.
– А вы чем занимаетесь? – спросила Лёлька, немного поражаясь, как серая мышь Маня могла заполучить такой экземпляр.
– Я пишу романы о любви, их действия происходят в 18–19 веках, – ответил Фома, понимая, что встает на скользкий лед.
– И много вы написали? – это Илья вступил в игру – нащупать слабое место гостя.
– Не много, шестнадцать, – скромно ответил Фома.
– А, это то чтиво, которое читают старые девы и снимают в сериалах на федеральных каналах, – засмеялась Марика, забыв, что пять минут назад Фома похвалил ее.
– И что, даже такое творчество продается? – спросила Лёлька, которая все всегда сводила к деньгам.
– На хлеб хватает, – туманно ответил Фома и продолжил: – Творчество – понятие субъективное. Вот возьмем, к примеру, фильм Михаила Казакова «Покровские ворота», ведь чудесный фильм, не правда ли, все согласны?
– В этом я с вами соглашусь, – сказала Лёлька, остальные просто покивали головами.
– Когда он вышел в первый раз на экраны, зритель воспринял его холодно, а вот через несколько лет, при повторном просмотре, зрители впали в полный восторг. Что изменилось? Фильм – нет, люди – нет, изменилось настроение в стране, изменилась атмосфера вокруг, воздух, если хотите. И вот это уже стал не жалкий водевиль, а шедевр киноиндустрии. Вспомните великих художников, музыкантов, писателей, которые ушли не понятыми и не признанными, ведь они не бросили свое дело только потому, что им кто-то сказал, что это плохо, писали в стол, потому что не могли не писать, потому что физически начинали болеть, когда бросали свое ремесло.
– Значит, вы причисляете себя к великим? – уже не так насмешливо спросила Лёлька.
– Я причисляю себя к тем, кто не может не писать, – с достоинством сказал Фома и, нащупав Манину руку под столом, сжал ее.
– Знаете, бывает так, человек очень много рисуется, а внутри пустота, – усмехнулся Илья.
– Согласен, а бывает, как в вашем случае, человек и порядочный, и умный, но никак не может этого показать, – ответил Фома.
Все замерли, включая Илью, не поняв, оскорбил сейчас гость его или похвалил.
К облегчению Мани, которая все это время была как натянутая струна, прозвенел звонок в дверь.
– Илья, открой, это Петр Сергеевич, – сказала Марго, задумчиво вглядываясь в Фому, словно примеряя, подойдет он ей или нет.
Ужин прошел без происшествий, Петр Сергеевич оказался маленьким сгорбленным старичком, но очень веселым человеком. Он весь вечер шутил, рассказывал занимательные истории из жизни нотариуса и пытался даже приударить за Марго. Она, к удивлению своих родственников, принимала эти ухаживания и даже кокетничала с ним. Но веселье закончилось, как только принесли десерт, Марго резко стала серьёзной и, махнув Петру Сергеичу, который тут же достал папку с документами, сказала:
– А теперь перейдем к официальной части нашей предновогодней вечеринки, мне уже много лет, милые мои.
– Ну что ты, Марго, ты еще сто лет проживешь, – попыталась, как всегда, подлизаться Лёлька.
– Не перебивай меня, – оборвала её тётушка, зло сверкнув глазами, всем сразу стало страшно. – Так вот, – продолжила она, я стара и больна, не хочу вас посвящать в невеселые новости моей медицинской карты, дабы не вызывать жалости к себе. Я ненавижу жалость, она унижает, да что меня жалеть, я прожила прекрасную жизнь, полную любви, достатка и хороших людей. Да, в жизни мне встречались преимущественно хорошие люди. А скольких поэтов и музыкантов я принимала в своем доме, когда, выпив чуть больше положенного, они, вставая на одно колено, объяснялись мне в любви, причем, заметьте, в своих же стихах. Да, к старости я стала жутко сентиментальна, – Марго промокнула платком совершенно сухие глаза и продолжила: – Поэтому я решила, что неправильно оставлять все Мальвине, да, она моя любимица, но и вы, мои родные племянники, вы мне как дети, я вас всех очень сильно люблю. Ведь дети не должны делиться на любимых и нелюбимых, дети – они, даже не очень удачные, тоже дети, – было такое впечатление, что Марго прочитала где-то что-то подобное и теперь декламировала. – Две недели назад мой помощник Мартин посоветовал прочитать мне книгу, – в подтверждение данной гипотезы сказала Марго, – неизвестного до той поры мне автора. Там так трогательно описывалась почти наша с вами ситуация, только там тетушка делит наследство по равным частям всем племянникам. И потом они всю свою жизнь вспоминали ее добрым словом. Прочитав это произведение, я пришла к шокирующему выводу, что я не права, вот как я могу, например, лишать Маню наследства, она и так обделена судьбой, – в этот момент все посмотрели в Манину сторону с жалостью, и она смутилась еще больше, а Фома приободряющее еще раз сжал ей под столом руку. – Вследствие чего, – продолжила Марго, – мной было принято решение изменить завещание. В новой редакции данного документа всем вам достанется от меня по равной доле, ну, кроме тех, кто будет, не дай бог, сидеть в тюрьме. Его доля делится на остальных в равных частях. Новый год я планирую отмечать уже в своем доме в Дрездене, поэтому я пригласила вас на подписание моего волеизъявления именно сегодня, так как завтра у меня самолет, прошу вас, Петр Сергеич, начинайте.
Нотариус, прочитав вслух все то, что только что сказала Марго, очень торжественно поднес к ней документ с ручкой и дал расписаться, зачитывая ей ее права об изменении и отмене данного документа. Когда все было подписано и проговорено, Лелька вскочила и раздраженно сказала:
– Всё, наигралась в справедливость, теперь я могу идти? – но было видно, что ей очень хотелось выговориться, и она, перестав сопротивляться этому чувству, уже около лестницы обернулась и зло прокричала: – У одной папочка – генерал и квартира в центре. Другие вообще мажоры, дети бизнесмена и никогда в этой жизни ни в чем не нуждались. Я всю жизнь выслуживаюсь, сначала перед тобой, – она посмотрела на Марго, – потом перед ненавистным мужем, затем перед начальством, мне, в отличие от вас всех, ничего в этой жизни так просто не доставалось. Всегда надо быть лучшей, самой умной, самой красивой, самой коммуникабельной, и тогда у тебя все получится. Не этому ли ты меня учила всю жизнь? И что, я пашу с пяти лет, чтоб быть первой, чтоб побеждать. Ты внушала мне с детства, что я по жизни победитель, ты говорила, что у меня все получится, и что в итоге, что? Я осталась одна, без работы, а ты в придачу ко всему еще и наследства меня лишила.
– Ты никогда не умела проигрывать, – грустно и как-то очень по-матерински сказала Марго, но после, вновь взяв в себя в руки и став железной леди, не обращая больше на Мальвину никакого внимания, продолжила: – Ну, вот и все, что хотела сделать я в уходящем году, я сделала, могу спокойно отмечать Новый год, – подвела итог данного вечера Марго. – Завтра вновь в дорогу, поэтому всем спать.
Фома встал и собирался уже ретироваться, когда в дверях его, как Штирлица Борман, окликнула хозяйка дома.
– А вас, Фома Фомич, я попрошу остаться, проводите меня в мой будуар, мне хочется еще попарить, составьте мне компанию.
Это было предложение, от которого невозможно было отказаться, поэтому, улыбнувшись, Фома ответил:
– Почту за честь, правда, я не курю, но вместо сигареты выпью чашечку кофе.
– Маня, сделай своему кавалеру кофе и принеси ко мне, – тоном, не терпящим возражений, сказала Марго, и, взяв под руку Фому, вывела его из гостиной.