– Что ж, надо провести предварительное исследование, – вздохнул социолог, а затем устроился в диктокресле и положил пальцы на клавиатуру. – Сомневаюсь, что найдутся хоть какие-то улики. В любом случае с анализом можно не спешить. Где сейчас Клей?
– Адвокат вытащил его на основании хабеас менс – неприкосновенности души.
– Так и знал, что нам его не удержать. Но попробовать стоило. Сам посуди: если бы мы сняли проекцию сознания, то узнали бы правду. Ну да ладно. Значит, пойдем в обход – как обычно. Будь добр, запусти трейсер. Пока не прогоним все в хронологическом порядке, не разберемся. Но надо же с чего-то начинать. По старинке, по-блэкстоновски, – добавил социолог, глядя на экран, где труп ожил и вскочил на ноги, а Клей извлек у него из груди скальпель без единого пятнышка крови. – Да, старый добрый Уильям Блэкстон… – задумчиво пробормотал социолог. – С другой стороны, я предпочел бы жить в эпоху Джорджа Джеффриса, когда убийство расценивалось как убийство.
Телепатия так и не получила серьезного развития. Не потому ли, что новая наука оказалась всемогущей и ее возможности ограничили под давлением естественного права? Конечно нет. Телепатия – всего лишь способ заглянуть в прошлое, и не дальше чем на пятьдесят лет, так что телепат не увидит ни лучников при Азенкуре, ни гомункулов Бэкона. Зато сумеет снять с материи «отпечатки» световых и звуковых волн, расшифровать их, исследовать и воспроизвести картинку того или иного события. В конце концов, если какой-нибудь бедолага угодил под взрыв атомной бомбы, в бетон впечатывается его тень – а это уже кое-что. К тому же, кроме этой тени, ничего не остается.
Итак, у человечества появилась возможность читать прошлое как раскрытую книгу, но это не решило всех проблем. Поколение за поколением люди сглаживали острые углы и распутывали клубок противоречий, пока наконец не достигли шаткого равновесия между ветвями власти. С тех самых пор, как Каин восстал против Авеля, человек решительно отстаивал свое право на убийство. «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли», – не уставали цитировать Книгу Бытия идеалисты, но эти слова никого не остановили: лоббисты и группы влияния отвечали цитатами из Великой хартии вольностей, отчаянно защищая право на частную жизнь.
Прелюбопытнейшим результатом этих разногласий стал следующий вывод: убийство надлежит считать уголовно наказуемым деянием лишь в том случае, если доказана его умышленность. Разумеется, умерщвление человека в припадке ярости считали по меньшей мере неприличным и за него полагалось номинальное наказание (к примеру, тюремное заключение), но на практике такой подход не работал из-за обилия доступных линий защиты. Аффект, неправомерная провокация, самозащита, непредумышленное убийство, убийство второй степени, третьей, четвертой и так далее. Прокурор обязан был доказать, что преступление спланировано заранее; лишь в этом случае жюри могло признать обвиняемого виновным. Чтобы исключить предвзятость суда, присяжным требовалось отказаться от иммунитета и дать согласие на проекцию сознания. Что касается подсудимых, те от иммунитета не отказывались.
Дом человека уже не считался его крепостью: при любой необходимости Соглядатай мог войти куда угодно и снять слепок прошлого. Этот прибор не способен был интерпретировать информацию или читать мысли; он мог лишь смотреть и слушать. Следовательно, последний бастион частной жизни защищали изо всех сил. Никакой «сыворотки правды», психоанализа в состоянии гипноза, логических ловушек и допросов с пристрастием.
Если обвинение, изучив предыдущие действия подсудимого, сумеет доказать злой умысел – прекрасно. В ином случае Сэм Клей увильнет от телепатической проверки.
На первый взгляд все выглядело так, будто Эндрю Вандерман в ходе ссоры схватил шипастую плеть, свитую из шкуры электрического ската, и хлестнул Клея по лицу. Любой, кому доводилось получать ожог от физалии, поймет, что Клей может заявить о последующем состоянии аффекта и самозащите, не говоря уже о неправомерной провокации, – и, по всей вероятности, будет оправдан.
На Аляске существует весьма занятная секта флагеллантов; во время ритуалов они пользуются подобными плетьми, и никто, кроме бичующихся, не умеет сносить такую боль. Самобичевателям она даже нравится: перед обрядом они принимают наркотик, трансформирующий боль в удовольствие. Но Сэм Клей не принимал такого наркотика, и, что вполне естественно, он стал защищаться – допустим, с превышением пределов необходимой самообороны, но оправданно и вполне логично.
Никто, кроме Клея, не знал, что он давно уже планировал убить Вандермана. В том-то и беда: Клей не мог понять, почему у него так пусто на душе.
Экран мигнул и погас. Техник усмехнулся:
– Ну и ну! В четыре года его закрыли в темной кладовке. Интересно, что сказали бы древние психологи. Или как их там – знахари? Шаманы? Те, кто интерпретировал сновидения.
– Ты все перепутал. Это…
– Астрологи! Нет, не они. Те, о которых я говорю, специализировались на символизме. Крутили молельные барабаны и приговаривали: «Роза это роза это роза это роза»[45], так? Чтобы высвободить бессознательное?
– В старомодных методах психиатрии ты совершенный дилетант. Причем типичный.
– Однако в этом что-то есть. Взять, к примеру, хинин и наперстянку: племена Амазонии пользовались ими задолго до того, как эти растения стали известны науке. Но глаз тритона? Лягушачья лапка? Зачем? Чтобы произвести впечатление на пациентов?
– Нет, чтобы убедить самих себя, – объяснил социолог. – В те времена исследования психических отклонений привлекали потенциальных психов – с их атрибутикой, лишенной всякого смысла. Занимаясь лечением пациентов, эти горе-врачеватели пытались выправить собственную психику. Но современная психология – наука, а не религиозный культ. Теперь мы умеем делать поправку на индивидуальные психотические отклонения самого психиатра – то есть возрастают шансы найти, как говорится, истинный север. Ладно, давай-ка за работу. Попробуй ультрафиолет. Хотя стоп, Клея уже выпускают. Ну ее к черту, эту кладовку. Мы и без того далеко забрались. Даже если в трехмесячном возрасте он испугался грозы, эту информацию можно скинуть в папку «Гештальт». И забыть о ней. Пойдем-ка по временно́й шкале. Покажи мне… так… покажи мне инциденты с тремя людьми. Вот их имена: Вандерман, миссис Вандерман, Жозефина Уэллс. И места действия: рабочий кабинет, квартира Вандермана, жилище Клея…
– Понял. Минутку…
– Позже перепроверим все на предмет отягчающих. Сейчас проведем поверхностный осмотр. Сперва вердикт, потом доказательства, – усмехнулся социолог. – Всего-то и надо, что обнаружить мотив…
– Как тебе вот это?
Сэм Клей разговаривал с девушкой. Фоном служила квартира категории Б-2.
– Извини, Сэм. Просто… ну, так бывает.
– Ага. Как вижу, у этого Вандермана есть что-то, чего нет у меня.
– Я люблю его.
– Смешно. Все это время я считал, что ты любишь не его, а меня.
– Я тоже так считала… поначалу.
– Ладно, проехали. Нет, Беа, я не сержусь. Даже пожелаю тебе счастья. Но ты, наверное, в точности знала, что я отреагирую именно так, а не иначе.
– Прости…
– Кстати говоря, я всегда шел у тебя на поводу. Всегда.
Но про себя (и это не отобразилось на экране) он сказал: «Шел на поводу? Потому что мне того хотелось. Гораздо проще, когда решения принимает кто-то другой. Да, она прирожденный лидер, доминирующая особь; я же не ведущий, а ведомый. Поэтому все и случилось. Снова.
Как всегда. С самого старта у меня гири на ногах. Я всегда считал, что обязан ходить по струнке, дабы не накликать беды. Вандерман… Заносчивый наглец. Кого-то он мне напоминает. Меня закрыли в темноте, я не мог дышать. Забыл. Кого же… Отца? Нет, не помню. И так всю жизнь. Он всегда держал меня под присмотром; я думал, что в один прекрасный день стану делать что хочу, – но этот день так и не наступил. Теперь же слишком поздно. Отца давно уже нет.
Он всегда был уверен, что я подчинюсь. Восстань я против него хоть однажды…
Кто-нибудь из раза в раз толкает меня в кладовку и запирает дверь, не дает мне проявить способности, доказать свою компетентность – себе, отцу, Беа, всему миру. Вот бы… Вот бы запереть Вандермана во тьме. Например, в гробу. То-то он удивится. Приятная мысль. Неплохо бы прикончить этого Эндрю Вандермана».
– Вот, зарождается наш мотив, – сказал социолог. – С другой стороны, многих бросают мужья или жены. И далеко не все брошенные становятся убийцами. Поехали дальше.
– По-моему, Беа заинтересовала Клея, потому что он хотел, чтобы им командовали, – заметил техник. – Он сдался.
– Это защитная инертность.
Бобины замедлили вращение, и на широкоформатном экране возникла новая сцена: бар «Парадиз».
В баре «Парадиз», куда ни сядь, квалифицированный робот-анализатор немедленно изучит цвет и строение твоего лица, после чего включит лампы самых правильных оттенков и нужного накала, чтобы выставить тебя в наилучшем свете. В этом заведении принято заключать сделки, ибо мошенник походил здесь на честного человека. Еще этот бар пользуется популярностью у женщин и вышедших в тираж актеров кино и телевидения.
В здешнем освещении Сэм Клей был юн, свят и аскетичен, а Эндрю Вандерман выглядел по-мрачному благородно – как Ричард Львиное Сердце, предлагающий свободу Салах-ад-Дину и в то же время понимающий, что совершает не самый мудрый поступок. Noblesse oblige, положение обязывает, говорила его волевая челюсть, когда он брал серебряный графин и наполнял стаканы. В обычном свете Вандерман походил на симпатичного бульдога. К тому же за пределами «Парадиза» у него, как и у всякого холерика, были румяные щеки – вернее, не щеки, а брыли.
– Что касается предмета нашего разговора, – сказал Клей, – не пойти ли тебе…
Оглушительно заорал музыкальный цензор, из-за чего конец фразы остался неслышим – как и ответ. Но освещение мгновенно подстроилось под изменившийся цвет лица Вандермана. Через пару тактов громкость вернулась на комфортный уровень.