Блейз и Бесси могли позволить себе самое лучшее. Их идиллия обещала превратиться в гедонистическую сагу. Казалось, у нее будет счастливый финал, потому что в башнях платят не индивидуумы. Платит весь народ.
После смерти Бесси у Блейза не осталось ничего, кроме ненависти.
Род Харкеров существовал уже несколько поколений: Джеффри родил Рауля, Рауль родил Захарию, Захария родил Блейза, Блейз родил Сэма.
Блейз, развалившись в мягком кресле, смотрел на своего прадеда.
– Можете убираться к дьяволу! – сказал он. – Вы все.
Джеффри был высок, мускулист, светловолос, с удивительно большими ушами и ногами.
– Ты так говоришь просто потому, что молод. Сколько тебе лет? Ведь не двадцать!
– Это мое дело, – отрезал Блейз.
– Через двадцать лет мне стукнет двести, – сказал Джеффри, – и мне хватило благоразумия подождать до пятидесяти, прежде чем обзавестись сыном. И я не использовал для этого законную жену, не совершил такой глупости. Чем провинился ребенок?
Блейз упрямо смотрел на свои пальцы.
Его отец Захария, который до этого сидел молча и смотрел негодующе, вскочил на ноги:
– Да он просто псих! Его место в психиатрической лечебнице. Там из него вытянут правду!
Блейз улыбнулся.
– Я принял меры предосторожности, отец, – заговорил он спокойно. – Сегодня, прежде чем явиться сюда, я прошел через множество тестов. Администрация подтвердила мой коэффициент интеллекта и нормальное психическое состояние. Я в здравом уме и твердой памяти, и закон на моей стороне. Вы ничего не можете сделать, и вы это знаете.
– Даже двухлетний ребенок обладает гражданскими правами, – сказал Рауль, худой и смуглый, облаченный в мягкий, элегантного кроя целлофлекс.
Казалось, его забавляет эта сцена.
– Ты был осторожен, Блейз? Ничего не признал?
– Да, я был очень осторожен.
Джеффри свел бычьи плечи, встретил взгляд Блейза холодным взглядом голубых глаз и спросил:
– Где мальчик?
– Не знаю.
Захария яростно произнес:
– Мой внук! Мы найдем его! Не сомневайся! Если он в башне Делавэр – найдем! Нигде на Венере ты его от нас не спрячешь!
– Точно, – подтвердил Рауль. – У Харкеров большая власть, Блейз. Уж тебе ли не знать? Именно поэтому ты до сих пор мог делать все, что хотел. А теперь этому придет конец.
– Не думаю, – возразил Блейз. – У меня предостаточно собственных денег. А вот вам в ваших поисках придется трудновато.
– Мы могущественная семья, – сказал Джеффри.
– Это верно, – согласился Блейз, ухмыляясь. – Но как вы узнаете мальчика, даже если найдете его?
Вначале он добыл средство для уничтожения волос. Невыносимой была мысль, что к перекрашенным волосам мальчика вернется рыжий цвет. Редкий пушок на голове ребенка исчез, он уже никогда не отрастет.
Культура, склонная к гедонизму, имеет свою извращенную науку. А Блейз мог хорошо заплатить. Не один техник был сломлен стремлением к удовольствиям. Такие люди, когда они трезвы, способны на многое. И Блейз отыскал женщину, которая была на многое способна, но не жила. Жила она лишь тогда, когда носила «плащ счастья». Долго ей не протянуть – пристрастившиеся к «плащу» в среднем выдерживали два года. Этот «плащ» – биологически адаптированный организм, найденный в венерианских морях. После того как были обнаружены его потенциальные возможности, их стали нелегально развивать. В диком состоянии это существо ловило добычу, просто прикасаясь к ней. После того как устанавливался нейроконтакт, добыча была вполне довольна тем, что ее пожирают.
Это было прекрасное одеяние: цвета живого жемчуга, играющее нежными переливами света, по собственной воле колышущееся жуткими экстатическими волнами, когда устанавливался смертоносный симбиоз. Оно великолепно смотрелось на женщине-технике, пока та передвигалась по ярко освещенной тихой комнате, с гипнотической сосредоточенностью выполняя задание, оплата за которое позволит ей убить себя за два года. Превосходный эндокринолог, она потрудилась на совесть, и Сэм Харкер лишился всего, что унаследовал от родителей. Была установлена новая генетическая матрица, точнее, подверглись изменениям исходные паттерны оригинала.
Мозжечок, щитовидная железа, шишковидный отросток – крошечные комочки ткани… Некоторые уже активны, другие ждут, когда их приведет в действие приближающаяся зрелость. Сам ребенок представлял собой тоже комок ткани, только большой и бесформенный, с хрящами вместо костей и грубыми швами на мягком черепе.
– Он не чудовище, – пробормотал Блейз, постоянно думавший о Бесси. – Ничего такого, чтобы из ряда вон. Маленький, мясистый… толстый!
Забинтованный ком лежал на операционном столе под направленными лучами бактерицидных ламп.
Женщина, купающаяся в вожделенном экстазе, сумела дотронуться до кнопки вызова. Затем спокойно улеглась на пол, полностью предавшись ласкам сияющего жемчужного одеяния. Зачарованный взор пустых и гладких, как зеркало, глаз был устремлен вверх. Вошедший мужчина осторожно обогнул ее и приступил к послеоперационной рутине.
Старшие Харкеры следили за Блейзом, надеясь отыскать ребенка через отца. Но слишком уж тщательно Блейз разработал свой план, чтобы не учесть такой возможности. В тайнике он хранил отпечатки пальцев и снимки сетчатки глаз Сэма и знал, что по ним в любое время найдет сына. Он не торопился. Что должно случиться, то случится. Теперь это уже неизбежно. Нужно только задать исходные данные, и для Сэма Харкера не останется никакой надежды.
Блейз мог бы установить в своем мозгу тревожный сигнал, который будет молчать много лет. Но сейчас, впервые в жизни столкнувшись с жестокой реальностью, он изо всех сил старался снова забыть о ней. Но не мог забыть Бесси, как ни пытался.
И он снова бросился в эйфорический водоворот гедонизма.
Ранние годы были погружены в прошлое, воспоминания о котором не сохранились. Время в ту пору двигалось для Сэма очень медленно, еле тянулись часы и дни. Мужчина и женщина, которых он считал своими родителями, даже тогда не имели с ним ничего общего. Ведь операция не изменила его мозг – свой интеллект он унаследовал от мутировавших предков. Хотя эта мутация сказалась лишь на длительности жизни, она позволила Харкерам господствовать на Венере. Они, конечно же, были не единственными долгожителями: несколько сот человек в зависимости от различных сложных факторов могли прожить от двухсот до семисот лет. Но наследственность никуда не делась – этих людей было несложно отличить от других.
Он помнил тот карнавальный сезон, когда его родители неуклюже нарядились в праздничное и влились в толпу. Сэм уже был достаточно большой, чтобы кое-что понимать.
Карнавал был почетной традицией. Вся башня Делавэр сияла; цветные дымы висели, как туман, над движущимися Путями, цепляясь к веселым прохожим. В эту ночь смешивались все классы.
Официально низших классов не существовало. На самом же деле…
Он увидел женщину – красавицу, каких еще никогда не встречал. На ней было синее платье, но это слово не описывает всю полноту цветового тона. Густая синева, широкий диапазон оттенков, и такая бархатная гладкость, что мальчику остро захотелось прикоснуться. Он был слишком мал, чтобы оценить утонченность покроя, резкость и правильность линий, соответствие цвета пшеничным волосам женщины. Он увидел ее издали – и вмиг исполнился сильнейшего желания узнать о ней как можно больше.
Приемная мать не могла рассказать о том, что его интересовало.
– Это Кедре Уолтон. Ей сейчас лет двести, а то и триста.
– Ага… – Годы для него ничего не значили. – Но кто она?
– Ну… она ведает очень многим.
– Это прощальная вечеринка, дорогой, – говорила тем временем женщина своему спутнику.
– Так быстро?
– Шестнадцать лет – разве этого мало?
– Кедре, Кедре… Иногда я жалею, что наша жизнь такая длинная.
Она улыбнулась:
– Будь иначе, мы бы не встретились. Это произошло потому, что бессмертных тянет друг к другу.
Захария Харкер взял ее за руку. Под их террасой башня сверкала карнавальными цветами.
– Опять все заново? – печально спросил он.
– А что будет, если мы останемся вместе? Только представь себе эту неразрывную связь на сотни лет!
Захария устремил на нее задумчивый взгляд.
– Наверное, это вопрос меры, – сказал он. – Бессмертным не следует жить в башнях. Эти ограничения… Чем ты старше, тем больше хочется простора.
– Вообще-то, мне вполне просторно.
– Но наш простор ограничен башнями. Юные и короткоживущие не замечают окружающих их стен. А мы, прожившие долго, замечаем. Кедре, мне страшно. Мы уже достигли своих пределов.
– Неужели?
– Во всяком случае, близки к ним. Мы бессмертные. Но я боюсь интеллектуальной смерти. Что толку в долголетии, если нет возможности применять накопленные знания и власть? Мы начинаем закукливаться.
– Что же тогда? Покорение космоса?
– Возможно. Но и на Марсе нам понадобятся башни. И на иных планетах. Я думаю о межзвездных перелетах.
– Это невозможно.
– Это было невозможно, Кедре, когда человек только добрался до Венеры. А сегодня теоретически возможно. Но пока еще не практически. У нас нет… стартовой платформы. Нельзя построить и испытать межзвездный корабль. Я выражаюсь символически.
– Дорогой, – сказала она, – перед нами все время мира. Мы еще поговорим об этом… через пятьдесят лет.
– И до тех пор я тебя не увижу?
– Конечно, ты увидишь меня, Захария. Но не более того. Этот срок – наш отпуск. Зато потом, когда мы снова встретимся…
Кедре встала. Они поцеловались, и это тоже было символично. Оба знали, что их страсть меркнет, как угли в костре. Но они любили друг друга и были достаточно мудры и терпеливы, чтобы подождать, пока огонь разгорится снова.
До сих пор это получалось. Пройдет полвека, и они вновь станут любовниками.
Сэм Харкер смотрел на худого серолицего человека, целеустремленно двигавшегося через толпу. Незнакомец тоже облачился в пестрый целлофлекс, но маскировка получилась так себе – житель башни когда-то так сильно загорел, что и века, проведенные под водой, не стерли этого загара. Его рот кривился в презрительной усмешке.