«Робот-зазнайка» и другие фантастические истории — страница 164 из 198

Но перед этим он обнаружил в одном из резервуаров синий цветок, который напомнил о женщине, виденной на карнавале. Ее платье было точно такого же цвета. Он спросил у ближайшего работника о цветке.

– Проклятые сорняки, – ответил тот. – Сотни лет с ними боремся, а они все лезут и лезут. Впрочем, с этим не так уж много хлопот, росичка кровяная гораздо хуже.

Он выдернул сорняк и швырнул в сторону, а Сэм подобрал. Позже он узнал, что это фиалка. Скромной красоты растеньице не шло ни в какое сравнение с великолепными гибридными цветами, выращиваемыми в секциях гидропоники. Он хранил цветок, пока тот не рассыпался в прах. Но и после Сэм помнил о нем, как помнил о женщине в голубом платье.

Однажды он отправился за Мелководное море, в башню Канада. Раньше он никогда не бывал за пределами своей башни, и теперь его очаровал вид большой прозрачной сферы, которая двигалась вверх в пузырящейся воде. Он путешествовал с человеком, нанятым за украденные деньги и выдававшем себя за его отца. Но едва они добрались до башни Канада, «отец» исчез, и Сэм с тех пор его не встречал.

В двенадцатилетнем возрасте он был предприимчив, перепробовал множество способов заработка. Но ни один его не удовлетворил, все были слишком скучными. Блейз Харкер знал, что делает, когда оставил нетронутым мозг в хилом деформированном теле. Впрочем, оно было хилым только по меркам того времени. Длинноногие, рослые бессмертные установили свои стандарты красоты. Безобразными считались приземистые, коренастые, ширококостные короткоживущие.

В Сэме засело крепкое, мощное семя неудовлетворенности, не дававшее ему покоя. Оно не могло развиваться нормально, потому что это было семя бессмертного, а Сэм явно не был бессмертным. Он просто не мог претендовать на работу, которая требовала вековой подготовки. Даже полувековой…

Он шел трудным путем, потому что других путей для него не существовало. И обрел учителя – своего Хирона, своего Фейгина, – когда встретил Щипача.

У толстого старого пройдохи были кустистые седые волосы, прыщавый красный нос и собственная философия. Сам Щипач никогда не предлагал советов, но давал их, если просили.

– Людям нужны развлечения, – говорил он мальчику. – Большинству из них. И они не хотят смотреть на то, что ранит их нежные чувства. Работай головой, парень. Воровством многого не добьешься. Лучше стать полезным для тех, у кого власть. Возьмем банду Джима Шеффилда. Джим обслуживает правильных людей. Не задавай вопросов, выполняй то, что тебе поручают, но вначале установи нужные связи. – Он чихнул и заморгал водянистыми глазами. – Я говорил о тебе с Джимом. Повидайся с ним. – Щипач сунул в ладонь Сэма пластиковый диск. – Я не стал бы этого делать, если бы не разглядел в тебе кое-что. Ступай к Джиму.

У двери он придержал Сэма:

– Ты далеко пойдешь. И ведь не забудешь старину Щипача? Некоторые забывали. Но я умею причинять неприятности так же легко, как делать одолжения.

Сэм вышел, провожаемый чиханием и хихиканьем толстого ехидного старика.


Он увиделся с Джимом Шеффилдом. Тогда ему было четырнадцать, и он был низок, силен и мрачен. Шеффилд оказался сильнее и крупнее. Ему было семнадцать, этому выпускнику школы Щипача, независимому и хитрому дельцу, чья банда уже приобрела известность. Человеческий фактор всегда играл важную роль в интригах башен. Это была не только политика; социальный быт той эпохи своей педантичностью и сложностью не уступал общественным отношениям в Макиавеллиевой Италии. Голая правда не только находилась вне закона, но и считалась дурным вкусом. Над всем царила интрига. В постоянно меняющемся равновесии властей выживал тот, кто хитрее и изворотливей. Обмануть противника, запутать его в собственной паутине, заставить уничтожить самого себя – вот в чем заключалась игра.

Банда Шеффилда работала по найму. Вскоре Сэм Рид (о фамилии Харкер он знал лишь то, что она принадлежит одной из самых влиятельных семей бессмертных) получил первое задание: спуститься вместе с более опытным подельником и собрать образцы синеватой водоросли, запрещенной в башнях. Возвратясь через тайный ход, он опешил, увидев Щипача. Тот ждал с портативным излучателем в руках. Маленькое помещение было герметично закупорено.

На Щипаче был защитный костюм. Голос его доносился через диафрагму.

– Стойте на месте, парни. Лови! – Он бросил излучатель Сэму. – Облучи-ка этот пластиковый контейнер. Он закрыт? Хорошо. Облучай сверху. Так, а теперь медленно переворачивай.

– Эй, ты чего?.. – начал другой парень.

Щипач фыркнул:

– Делай, что говорю, или сломаю твою тощую шею. – И перешел обратно на спокойный тон. – Поднимите руки. Поворачивайтесь медленно, я и вас облучу. Вот так…

Потом они втроем встретились с Джимом Шеффилдом. Джим едва сдерживал возмущение. Он попытался спорить со Щипачом. Тот чихнул и пригладил седые волосы.

– Заткнись, – сказал он. – Что, думаешь, ты уже совсем взрослый? Так вот тебе совет на будущее: когда захочешь попробовать что-нибудь новенькое, найди время посоветоваться со мной – это убережет тебя от неприятностей. – Он хлопнул по пластиковому контейнеру, который Сэм поставил на стол. – Знаешь, почему эта водоросль запрещена в башне? И разве заказчик не предупредил, что с ней нужно обращаться осторожно?

Широкие губы Шеффилда скривились:

– Я был осторожен.

– Обращаться с ней без риска можно только в лабораторных условиях, – сказал Щипач. – Это металлоед, он растворяет все металлическое. Когда у тебя под рукой нужные реактивы, он не опасен. А иначе освободится и наделает бед. Расследование приведет к тебе, и ты загремишь в Психотерапию. Ясно? Если бы ты сразу пришел ко мне, то узнал бы, что нужно взять ультрафиолетовую установку и облучить водоросль. Она могла прилипнуть к костюмам парней. В следующий раз так легко не отделаешься. Я не хочу из-за тебя оказаться в Психотерапии, Джим.

Старик казался совершенно безобидным, однако Шеффилд потупил взгляд. Неохотно выразив согласие, он встал, забрал контейнер и вышел, поманив ребят. Сэм на мгновение задержался. Щипач подмигнул ему:

– Наделаешь уйму ошибок, парень, если не будешь слушаться советов.


Это был лишь один из многих эпизодов внешней жизни Сэма. Внутренне он был не по годам развит, аморален и мятежен. Прежде всего – мятежен. Он бунтовал против краткосрочности жизни – стоило подумать о бессмертных, и любое обучение казалось напрасным. Он бунтовал против собственного тела – ширококостного, приземистого, плебейского. Это был бунт подсознательный, без понимания причин – бунт против неуклонной судьбы, которую он обрел, когда появился на свет.

В мире всегда существовали яростные люди.

Иногда ярость созидательна, как у пророка Ильи, – это огонь Господень. Человек остается в истории как святой, как реформатор, который своим гневом сворачивал горы, чтобы улучшить род людской. Иногда ярость разрушительна – появляются великие полководцы, чтобы уничтожать народы. Эта ярость изливается вовне, ей не нужно пожирать своего хозяина.

А ярость Сэма Рида была направлена против таких вечных явлений, как время и судьба, и единственной целью, на которую она могла обрушиться, был сам Сэм Рид. Разумеется, такая ярость ненормальна для человека. Но Сэм Рид и не был нормальным. И его отец не был нормальным, иначе не стал бы так жестоко карать невинного младенца. Порок, затаившийся в крови Харкеров, – вот что породило лютость, обуревавшую и отца, и сына. Пусть они жили порознь, но гнев не отпускал их ни на миг, вскипая по любой причине, из которых главной была сама жизнь.

Сэм в этой скрытой борьбе прошел через множество фаз – узнав о них, изумились бы и Щипач, и Джим Шеффилд, и другие, с кем он тогда был связан. Поскольку мозг у него был устроен сложнее, чем у остальных, Сэм мог существовать далеко не в единственной плоскости бытия – и таить это. Открыв для себя обширные библиотеки башен, он пристрастился к чтению. Но так и не стал интеллектуалом; душевная неуемность мешала ему воспользоваться единственным преимуществом, которым он обладал, – мощным мозгом – и повысить собственный статус в обществе. Но он пожирал книги, как огонь пожирает топливо, как собственная неудовлетворенность пожирала его самого. Он читал от корки до корки толстые фолианты, зарывался в любые темы, отправлял на бессмысленное хранение в мозг любые знания.

Иногда эти знания помогали ему провернуть аферу или совершить убийство. Чаще же они просто спали в мозгу, предназначенном для хранения полутысячелетнего опыта, но обреченном исчезнуть меньше чем через век. Хуже всего то, что Сэм Рид так и не узнал, что его на самом деле гложет. Он всю жизнь боролся с собственным разумом, пытаясь избавиться от подсознательного знания о тайном наследии. Было время, когда он надеялся найти ответ в книгах…

В те ранние дни книги дали ему отсрочку от эскапизма, который позже он изведал во многих формах (пример – частые переселения из башни в башню), пока не набрел на столь же великую, сколь и невероятную задачу, решение которой стало главной целью его жизни.

Затем на протяжении пятнадцати лет он глотал книги в библиотеках всех башен, где ему случалось бывать, благодаря чему оставалось совсем мало времени на противозаконную деятельность. Глубокое презрение к людям, которых он прямо или косвенно обманывал, сочеталось в нем с презрением к подельникам. Сэм Рид ни в коей мере не был приятным человеком.

Он не мог предсказывать даже собственные поступки. Когда в нем разгоралось пламя ненависти к себе, его криминальная деятельность принимала самые резкие формы. Он приобрел дурную репутацию. Никто не доверял ему – да и как можно доверять тому, кто сам себе не доверяет? Но мозг и руки Сэма Рида были настолько искусны, что всегда пользовались большим спросом, хотя, случалось, проливали кровь, когда Сэм Рид давал волю своему внутреннему огню.

Многие находили его весьма интригующей личностью. Заказов хватало.


Жизнь в башнях протекала слишком спокойно, а покой не свойственен человеческой натуре. В очень и очень многих людях тлел подсознательный огонек – родственник мятежного пламени, что постоянно жгло Сэма Рида, – и этот огонек нет-нет да и прорывался на поверхность. Психологические проекции горазды принимать странные формы, такие как мода на кровожадные баллады, захватившая башни в годы взросления Сэма Рида. Не менее странным, хоть и столь же показательным было повальное увлечение, на грани религиозного поклонения, последним романтическим периодом истории человечества.