Сэм поднял рыжие брови.
– Спасение человеческой расы? – переспросил он.
– Если колонизация не начнется в ближайшее время, она уже никогда не начнется. Нам не хватит кориума, чтобы обеспечивать ее. Мне приходилось повторять этот довод так часто, что теперь он выскакивает автоматически, стоит открыть рот. Через несколько веков человеческая раса, спрятавшаяся в своих надежных утробах-башнях, вымрет без остатка. Истощаются ресурсы, слабеет воля к жизни. Но семьи сопротивляются каждому моему ходу. И будут сопротивляться, пока не станет слишком поздно. – Хейл пожал плечами. – Старая история. Мне говорят, что в башнях даже думать не хотят об этом.
Сэм искоса смотрел на губернатора. В голосе бессмертного звучала уверенность. Сэм верил Хейлу. И хотя судьба человеческой расы не слишком беспокоила его, увеличение продолжительности жизни изменило его отношение к следующим нескольким векам. К тому же у него были свои счеты с Харкерами.
А проект колонизации поверхности сулит неисчислимые возможности, если им будет руководить такой человек, как Сэм Рид.
У него в голове уже зрела блестящая идея.
– Свидетельство ваше, – отрывисто произнес он. – Теперь слушайте…
Робин Хейл закрыл за собой обшарпанную дверь административного здания и побрел по пластиковой дорожке. Над головой серость венерианского дня на мгновение уступила небесной синеве и солнцу, проглядывавшим между тучами. Хейл поднял голову и поморщился от яркого света, вспоминая давние дни.
Неподалеку впереди человек в коричневом комбинезоне рыхлил вокруг растения сверхплодородную почву Венеры. Он двигался размеренно, пожалуй, чуть скованно, но было видно, что работать ему нравится. Вот он поднял худое, с вытянутым подбородком лицо, когда Хейл задержался у неглубокого резервуара.
– Минутка найдется? – спросил Хейл.
Человек улыбнулся.
– Сколько угодно, – сказал он. – Что вас беспокоит?
Хейл поставил ногу на борт резервуара и скрестил руки на колене. Старик удобно оперся на черенок тяпки. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и еле заметные улыбки на лицах говорили о чем-то общем. Лишь эти двое на Венере помнили жизнь под открытым небом, смену дня и ночи, солнца и луны, естественный ритм нерукотворного мира.
Только Логик помнил те времена, когда земля под открытым небом не была смертельным врагом человека. Только он мог неторопливо, в охотку мотыжить почву, зная, что она не безвредна. Все остальные не были способны смотреть на нее без страха. Они привыкли, что почва таит опасность, видимую и невидимую, ведомую и неведомую: ядовитые грибы, невесть на что гораздые бактерии, удивительных насекомых и крошечных зверьков, которые выскакивают из своих нор под ударами заступа. Конечно, здесь грунт был стерилен, но условности умирают с трудом. Никто, кроме Логика, не любил грядки и клумбы с открытым грунтом.
Хейл лишь самую малость удивился, когда подумал, что ему знакома тощая фигура садовника. Было это несколько недель назад. Он остановился у грядки, велев помощникам идти дальше, а старик распрямился и бросил на губернатора острый иронический взгляд.
– Вы же… – нерешительно начал Хейл.
– Он самый, – улыбнулся Логик. – Мне уже давно следовало подняться на поверхность, но требовалось закончить одну работу. Здравствуйте, Хейл. Как поживаете?
Хейл сказал что-то резкое. Логик засмеялся.
– На Земле я был простым фермером, – объяснил он. – И крестьянская тяга никуда не делась. Но это лишь одна из причин. Здесь я в добровольческом контингенте. Кстати, под собственным именем. Вы не заметили?
Хейл не заметил. Многое произошло с тех пор, как он побывал в храме Истины и услышал голос, доносившийся из шара оракула. Его взгляд не зацепился за имя Бена Кроувелла, хотя списки добровольцев теперь были настолько коротки, что он мог цитировать их по памяти.
– Почему-то я не очень удивлен, – сказал Хейл.
– А с чего бы вам удивляться? Мы с вами, Хейл, единственные из живых, кто помнит жизнь под открытым небом. – Логик принюхался и неодобрительно взглянул на импервиумный купол. – Вам встречались другие вольные компаньоны?
Хейл покачал головой:
– Я последний.
– Что ж… – Кроувелл срубил тяпкой случайный росток. – Я в любом случае какое-то время пробуду здесь. Но неофициально. На вопросы не отвечаю.
– Вы не отвечали и в храме, – с обидой напомнил Хейл. – За последние сорок лет я приходил туда не менее десяти раз и не получил ни одной аудиенции. – Он посмотрел на Логика, и в голосе вдруг зазвучала надежда. – Что заставило вас подняться сюда? Что-то должно случиться?
– Может быть, может быть. – Кроувелл вернулся к рыхлению. – Всегда что-нибудь случается – раньше или позже. Если ждать достаточно долго.
И это было все, чего Хейл смог от него добиться.
Сейчас, рассказывая Логику о случившемся, Хейл вспомнил тот разговор.
– Вы поэтому здесь? – спросил он, закончив рассказ. – Вы знали?
– Хейл, я не могу ответить на ваш вопрос. Не могу.
– Вы знали?
– Ничего не выйдет. Вы забываете: ни один талант не лишен изъянов. Я предвижу не будущее, а лишь его вероятность, что ненадежно по определению. – Кроувелл выглядел несколько раздраженным. – Я не Господь Бог. Не уподобляйтесь жителям башен, готовым снять с себя всякую ответственность. Фатализм, это «пусть оно само как-нибудь уладится» – вот что самое плохое в сегодняшней жизни Венеры. Фатализм тоже не Всевышний. Да и сам Бог не может изменить будущее. А если бы и мог, все равно не знал бы, что произойдет дальше. В тот самый миг, когда Он вмешается, в уравнении появится новая переменная.
– Но…
– Вообще-то, я вмешивался пару раз, – сказал Логик. – Даже убил однажды человека, потому что знал: если этого не сделать, он причинит великий вред. И я тогда оказался прав. Но я не вмешиваюсь, если не уверен, что могу помочь. Вмешавшись, я сам становлюсь переменной и, будучи включен в уравнение, уже не имею возможности увидеть его. Я не могу предсказывать мои собственные реакции, понимаете?
– Более или менее, – задумчиво произнес Хейл. – Но все-таки вы вмешиваетесь, когда это необходимо.
– Только в крайних случаях. И потом стараюсь принять меры, чтобы события развивались естественно. Главное – равновесие. Если я делаю шаг вправо, равновесие сдвигается в этом же направлении. Значит, надо шагнуть влево – и икс останется равным иксу. Если я добавлю игрек с одной стороны, то не забуду вычесть игрек с другой. Знаю, с вашей точки зрения, это не выглядит вполне разумным, но с моего шестка – совсем другое дело. Еще раз повторю: я не Бог. Да и нуждаются ли нынче жители башен в Боге? Разве что согласятся, чтобы Он спустился и покрутил их на вращающемся стуле.
Логик вздохнул и посмотрел на импервиумный купол, на полоску голубого неба, освещенного солнцем.
– Чего хочет Рид? – спросил он. – У него есть идеи? Какие?
– Не знаю, стоит ли говорить, – раздраженно произнес Хейл. – Вам, должно быть, известно об этом больше, чем мне.
Логик легонько ударил кулаком по черенку тяпки.
– Что я знаю, о том не скажу, – проворчал он, – и поверьте, на то есть очень серьезные причины. Когда-нибудь, возможно, все объясню. А сейчас мне нужно услышать, чего хочет молодой Рид.
– Мы смотрели на картах. Он владеет территорией почти в триста квадратных миль, причем около ста миль приходится на морской берег. Побережье интересует нас в первую очередь, потому что там стоит один из фортов Вольных Компаний. Вполне годится для базы. Помнится, это место выбрали из-за гавани. Ее прикрывает цепь островов, выгибаясь к западу. – Неожиданно для себя Хейл заговорил быстрее: – Над этой колонией мы не поставим импервиумный купол. Будем адаптироваться. Невозможно иметь сбалансированную экологию, когда внутри одна атмосфера, а снаружи другая. Но нам, конечно, потребуется защита от поверхностной жизни. Думаю, лучше всего на эту роль годится вода. Острова представляют собой естественные каменные ступени. Мы будем осваивать их один за другим.
– Гм… – Логик задумчиво сморщил длинный нос. – Ну а что помешает семьям проделать те же трюки, при помощи которых они убили эту колонию?
Хейл закашлялся.
– Посмотрим, – сказал он.
Даже у наступления ночи есть свое экзотическое очарование для выросшего в башне человека… Сэм сжимал подлокотники сиденья в самолете, несшем его в направлении башни Делавэр, и зачарованно смотрел на сгущавшуюся над морем тьму. Атмосфера Венеры изменчива и коварна, самолеты летают здесь только по необходимости, да и то их рейсы коротки. Ландшафт внизу он мог видеть лишь фрагментарно, и тряска размывала контуры, но в надвигающейся тьме различалось далекое сияние подводной башни. Этот свет вырывался из-под воды, и Сэм испытывал объяснимую эмоциональную тягу. Там, внизу, его дом; там безопасность, уют, музыка, смех. Оставшаяся позади колония кажется теперь полной противоположностью родного дома, она таит в себе смертельный риск и неизбежное поражение.
Нельзя этому поддаваться. Нужно думать о чем-нибудь хорошем, чтобы сопротивляться эмоциям, унаследованным и Сэмом Ридом, и тысячами других обитателей башен. Первопроходец должен терпеть тяготы и лишения, мечтая преодолеть все препятствия и добраться до Святого Грааля или до Эльдорадо. Надо тянуть и надо толкать, размышлял Сэм. Но сейчас все плохие условия легли на одну чашу весов. Для того чтобы другая перевесила, требуется что-то предпринять. Для победы нужен кориум. Нужны добровольцы-энтузиасты и согласие Харкеров, если не прямая поддержка. Пока ничего этого нет, а действовать необходимо быстро. Сразу по прибытии Сэм Харкер может снова встретиться с частной полицией – и исчезнуть, возможно, на этот раз навсегда. У него мало денег, нет влияния, нет друзей, кроме пройдохи, умирающего от наркотиков и старости; и даже его дружбу надо покупать.
Сэм негромко рассмеялся. Он был в отличной форме. Вера в успех граничила с экстазом.
– Первое, что я должен сделать, – сказал он Щипачу, – это появиться перед публикой на телеэкранах. Мне плевать, как ты это устроишь, но поспеши, чтобы семьи не успели добраться до меня раньше. Надо, чтобы все поняли: если я исчезну, это будет делом рук бессмертных.