Гэллегер тоже так решил. Не было смысла спрашивать о Толстяке, поэтому он отключился и печально вздохнул. Что теперь?
Затрезвонил видеофон. На экране появилась лысая, пухлощекая голова с тревожно нахмуренным лбом. При виде изобретателя незнакомец облегченно хохотнул.
– Вот вы где, мистер Гэллегер! А я уже битый час дозваниваюсь. Что-то со связью. Вообще-то, я был уверен, что вы сами мне позвоните.
Гэллегер обмер. Это же Толстяк!
Слава богу, удача наконец повернулась к изобретателю лицом. Толстяк, восемьсот кредитов. За заказ. За какой заказ? На конструирование машины? Может, Гэллегер-Штрих сумел решить проблему Толстяка? Или этого Д. У.? Господи, пусть окажется, что Толстяк заказывал штуковину, которая будет есть землю и петь «Сент-Джеймсскую больницу»!
Изображение потускнело и замерцало, аппарат тихо затрещал. Толстяк перешел на скороговорку:
– Да, связь барахлит. Мистер Гэллегер, у вас получилось? Вы нашли метод?
– Конечно, – ответил Гэллегер.
Может, удастся вытянуть из этого человека хотя бы намек на то, что он заказывал…
– Ах как здорово! А то мне из УА уже который день названивают. Я отбиваюсь, но вечно ждать они не будут. Кафф идет напролом, а мне никак не обойти устаревший кодекс…
Экран погас.
Гэллегер чуть не откусил себе язык в бессильной ярости. Он встал из-за стола и принялся мерить шагами лабораторию. Нервы вибрировали от волнения.
Через секунду видеофон снова зазвонит. Толстяк выйдет на связь. Иначе и быть не может. И на этот раз первый вопрос Гэллегера будет таким: «Вы кто?»
Шло время.
Гэллегер застонал и сел за аппарат. Попросил оператора выяснить, откуда пришел вызов.
– Сожалею, сэр. Звонили из уличного видеофона. Такие вызовы не отслеживаются.
Через десять минут Гэллегер прекратил ругаться, сорвал свою шляпу с головы чугунного пса, когда-то украшавшего собой газон, и круто повернулся к двери.
– Отлучусь, – коротко известил он Нарцисса. – Пригляди за машиной.
– Ладно, но только одним глазком, – ответил робот. – Второй будет занят наблюдениями за моими очаровательными внутренностями. А почему бы тебе не выяснить личность Каффа?
– Кого?
– Каффа. Толстяк упомянул это имя. Сказал, что Кафф идет напролом…
– Точно! И еще он сказал, что не может обойти устаревший кодекс.
– Это законодательный акт.
– Я в курсе, что такое кодекс, – прорычал Гэллегер. – Чай, не слюнявый кретин. Попробую дозвониться до этого Каффа.
В справочнике значились шесть Каффов; трех Гэллегер исключил по половому признаку. Отмел и «Кафф-Линкс, произв. кооп.» Остались двое: Макс и Фредерик. Фредерик оказался тощим, лупоглазым и явно еще не достигшим избирательного возраста. Гэллегер одарил юнца убийственным взглядом и отключился, предоставив Фредерику полчаса гадать, кто это возник на его экране, скорчил дьявольскую гримасу и исчез, не сказав ни слова.
Зато оставался Макс Кафф, а еще надежда, что это тот, кто нужен Гэллегеру. Сомнения исчезли, когда дворецкий переключил вызов на офис в центре Манхэттена, а секретарша сообщила, что мистер Кафф проводит день в «Клубе социального прогресса».
– Вот даже как? Скажите, этот Кафф, кто он такой?
– Прошу прощения?
– Чем промышляет? В смысле, какой у него бизнес?
– У мистера Каффа нет бизнеса, – холодно ответила девушка. – Он олдермен.
А вот это уже интересно.
Гэллегер поискал шляпу, обнаружил ее у себя на голове и попрощался с роботом, который не потрудился ответить.
– Если опять позвонит Толстяк, – проинструктировал Нарцисса изобретатель, – узнай его имя. Понял? И следи за машиной, а то вдруг примется мутировать или еще что-нибудь выкинет.
Итак, вроде бы удается связать концы с концами.
Гэллегер вышел из дома. Дул холодный осенний ветер, сверху, с обсаженных деревьями автострад, слетали хрупкие листья. Мимо проплыло несколько авиатакси, но Гэллегер остановил наземный автомобиль: хотел видеть дорогу. Почему-то он сомневался, что от видеофонного разговора с Максом Каффом был бы прок. С тем, кто может «идти напролом», следует обращаться осторожно.
– Куда, приятель?
– «Клуб социального прогресса». Знаешь, где это?
– Не-а, – ответил водитель. – Но найду. – Он воспользовался телесправочником на приборной панели. – В центре. Едем?
– Угу, – ответил Гэллегер и, откинувшись на сиденье, погрузился в мрачные раздумья.
Что же за клиенты ему в этот раз достались, почему их столь трудно находить? Сущие привидения. Толстяк так и остался безымянным – просто лицо на экране, которое Гэллегер даже не запомнил. Кто такой Д. У., поди догадайся. Один лишь Делл Хоппер на виду, но это нисколько не радует. В кармане хрустит повестка в суд.
– Выпивка, – заговорил сам с собой изобретатель, – вот чего мне не хватает. Я слишком давно трезв, и это причина моих неудач. Ох, проклятие…
Такси остановилось перед хороминой из стекла и кирпича, некогда роскошной, а теперь грязной, как будто заброшенной. Гэллегер вышел из машины, расплатился с водителем и поднялся по пандусу. Небольшая табличка утверждала, что это и есть «Клуб социального прогресса». Не обнаружив звонка, Гэллегер просто отворил дверь и вошел.
Тотчас у него раздулись ноздри, как у боевого коня, учуявшего запах кордита. В этом здании наливают! Инстинкт, подобный голубиному, повел изобретателя прямиком к бару у стены в огромном зале, заполненном стульями, столиками и людьми. В углу грустный джентльмен в котелке играл с пинбольным автоматом. Заметив приближение Гэллегера, он сорвался с места, подбежал и спросил:
– Кого-то ищете?
– Ага, – ответил Гэллегер. – Макса Каффа. Мне сказали, что он здесь.
– Сейчас он отсутствует, – сказал грустный джентльмен. – А какое у вас к нему дело?
– Это насчет Толстяка, – рискнул Гэллегер.
– Насчет кого? – Взгляд грустного джентльмена сделался подозрительным.
– Вы его не знаете. Зато знает Макс.
– А Макс согласен встретиться с вами?
– Еще бы.
– Ладно, – неохотно уступил грустный джентльмен. – У него тур по питейным заведениям – с ним такое бывает. Сейчас он в «Трех звездах».
– В «Трех звездах»? А где это?
– На Четырнадцатой, около Бродвея.
Гэллегер ушел, поблагодарив печального грустного и задержав тоскливый взгляд на баре. Дело прежде всего.
«Три звезды» оказались кабаком с неприличными стереоскопическими картинами на стенах. Изображения двигались в довольно жуткой манере. Поглазев на них в задумчивости, Гэллегер переключился на посетителей. Таковых было немного. Особо привлекал внимание человек, сидевший у конца стойки, – благодаря медвежьему телосложению, цветку гардении в петлице и блистающему бриллианту на перстне.
Гэллегер двинулся к нему.
– Мистер Кафф?
– Допустим. – Здоровяк, как Юпитер вокруг своей оси, развернулся на табурете и воззрился на Гэллегера, слегка пошатываясь. – А ты кто?
– Я…
– Да ладно, понял, – подмигнул Кафф. – Ты провернул темное дельце и не можешь представиться настоящим именем. В бегах, поди?
– Что?
– Я таких за версту чую. – Кафф наклонился вперед и принюхался. – Э-э, да ты попивающий?
– Попивающий – слишком мягко сказано, – с горечью подтвердил Гэллегер.
– Ну так составь компанию, – предложил здоровяк. – Сейчас идет «д»! Дайкири. Тим! – взревел он. – Еще один дайкири, для моего приятеля! И поживей! А потом будет «е».
Гэллегер устроился на соседнем табурете и изучающе вгляделся в собеседника. Олдермен был явно навеселе.
– Да, – сказал Кафф. – Алфавитный запой – ничего нет лучше. Начинаешь с «а», с абсента, а потом бренди, веспер, граппа, дайкири…
– А после дайкири?
– Ерш, разумеется, – слегка удивился Кафф. – Убойное пойло.
Они выпили.
– Вот что, – заговорил Гэллегер, – мне бы хотелось потолковать с вами о Толстяке.
– О ком?
– О Толстяке. – Гэллегер описал упомянутого человека, заговорщицки подмигнув. – Вы его знаете. Прижали его на днях – кодекс и все такое.
– А-а, вот ты о ком! – разразился гомерическим хохотом Кафф. – Толстяк, говоришь? Метко! Еще как метко! Толстяк – самое подходящее прозвище для этого субчика.
– А это разве не фамилия? – коварно поинтересовался Гэллегер.
– Да какая там фамилия! Толстяк! Ха-ха-ха!
– А в этой фамилии есть буква «е»? Или буква «и»?
– Обе имеются, – ответил Кафф. – Тим, где дайкири? А-а, уже готов? Бери, приятель: отличное пойло.
Гэллегер допил коктейль и взялся за второй, который от первого отличался только названием. Как действовать дальше?
– Так вот, что касается Толстяка, – осторожно произнес он.
– Ну?
– Как у него дела?
– Я никогда не отвечаю на вопросы. – Мигом протрезвев, Кафф настороженно уставился на Гэллегера. – Ты откуда взялся? Я тебя не знаю.
– Питтсбург. Сюда приехал только что, и мне порекомендовали этот клуб.
– Чепуха какая-то, – сказал Кафф. – Ладно, не имеет значения. Я наконец разобрался с проблемами, вот и праздную. Ты уже допил? Тим! Жженку нам! Между прочим, – воодушевленно сообщил Кафф, – это единственный на весь город шалман, где подают бухло с названием на «ж». Дальше придется перескакивать – я не знаю ничего на букву «з».
– Запеканка, – рассеянно произнес Гэллегер.
– Запе… Хе! А что это? – Кафф оглянулся на бармена и заорал: – Тим! У тебя есть запеканка?
– Нет, олдермен, – отозвался бармен. – Нам такого не привозят.
– Ну так найди того, кто будет привозить. А ты толковый парень, мне нужен такой, – обратился Кафф уже к Гэллегеру. – Давай помогай.
Изобретатель подчинился. Раз Кафф не хочет говорить о Толстяке, надо как-то заслужить доверие олдермена. Лучший способ – пить с ним. На «и» – ирландское виски, на «к» – киршвассер…
Увы, алфавитный запой с его фантастическими смесями давался Гэллегеру нелегко. Изобретателя и так одолевало похмелье, а жажда Каффа казалась неутолимой.
– «Л»? Что у нас на «л»?
– «Лакрима кристи»… А еще «Либфраумильх».