– Так, видно, Бог судил! Но не судил Бог, чтобы погибал светлый род наш в чванстве и гордости. Не судил, чтобы дикость и отшельничество одолели нас. Ищи силы, – сказал Данило Васильевич. – Но где найдем мы силу, не выходя из ветлужских дебрей и от гордости скрываясь от самих себя? Чего мы хотим? Чтобы пришло прошлое! Но ведь это все равно что желать, чтобы Волга снизу вверх потекла! Да и для прошлого нужен разгром, нужно худое. А не желай худого, затем что тому, кто желает худого, самому худо будет. Сказано – ищи силы; а искал ли ты, когда от себя прятался? Говоришь, не стану в версту, не стану верстаться с слугами слуг отца и деда моего. Не верстайся; но смотри, чтобы не оставаться за полем. Не в том верста, чтобы чванству столы ставить, а в том, что само вверх к небу идет. Кирдяпины внуки не в версту Шемяке; а кто не знает Шуйских и где теперь Шемячичи? Не служба и не дело роняет род, а пустота и безделье. От безделья люди гибнут, от труда поднимаются! Служилый князь не царю служит, а делу; служит земле Русской. А воеводой ли он или подначальным идет, какое дело? Земля благодарит за то, что он дает ей…»
Далее рукопись монаха была настолько истлевшая, что нельзя было ничего разобрать, и Андрей Васильевич остановился.
– Ну, что ты думаешь, Андрей? – спросил у сына князь Василий Дмитриевич.
– Что ж, отец? Монах, может быть, и прав, указывая, что у нас дела настоящего нет. Служилый князь стоит на деле. Делом он занят, делом и поднимается. А мы что делаем? Княжить мы не княжим, потому что власти нет; а другое дело делать не хотим. Не служим, не торгуем, никаким заводским делом не занимаемся, даже не хозяйничаем для прибытка; а от разделов да выделов чем дальше, тем все больше мельчать будем… Поневоле подниматься нам и не на чем!
– Ты, Андрей, пришел к тому же, что и я думаю. Стало быть, нужно ехать, нужно служить!..
VIДядя и племянник
На третий день приезда князя Андрея Васильевича в Петербург, после того как он вдоволь насмотрелся на множество непонятных для него вещей, – диковинок, как он называл их, давая себе слово при дяде ни за что ничему не удивляться и ни на что не засматриваться, – отлично выспался и даже от скуки по русскому обычаю сходил в баню, по предложению Федора, что тут не далеко, за Красным мостом на Мее устроены отличные бани, и берут недорого, – и в то время как он раздумывал, что бы это значило, что его кормят, поят, холят и нежат, а дяди он еще не видал, явился к нему напудренный официант в домашней ливрее, то есть в темном кафтане с гербовыми пуговицами князей Зацепиных, красном, обшитом узеньким галуном камзоле, темном же нижнем платье и гороховых штиблетах. После обычного поклона официант, с важностью чрезвычайного посла великой державы и с особо выдрессированной улыбкой, проговорил:
– Ваше сиятельство! Сиятельнейший князь Андрей Дмитриевич изволил приказать вашему сиятельству кланяться! – И он повторил поклон. – Они покорнейше просят вас сделать им честь пожаловать на фриштик и кофе с ними кушать.
Эти слова официанта очень покоробили Андрея Васильевича. Первое: он не понял, что такое фриштик. Правда, пленный швед учил его по-немецки; но мысли его в ту минуту были так далеки от немецкого языка, что ему и в голову не пришло, что официант употребляет немецкое слово. Потом, он слыхал о чае, кофе и даже шоколаде, но никогда не пил ни кофе, ни шоколада. Чай он пил случайно у соседей и находил, что это черт знает что такое, бурда какая-то! И здесь, у дяди, ему каждое утро и вечер чай подавали, так попривык. А кофе? Правда, спрашивали его, не прикажет ли он принести и кофе, но он отказался, боясь сделать какой-нибудь промах. У отца же его, Василия Дмитриевича, употребление подобных новшеств не допускалось вовсе. Там утром подавались пряженцы или подовые пирожки, кусок телятины и яйца; запивалось все это сбитнем или взваром из вишен, черемхи и слив, за которым следовали мед и брага…
Теперь приходится ему начинать пить кофе, и прямо перед дядей; страшно, не осрамиться бы!
Несмотря, однако ж, на это сомнение в себе, он был очень доволен приглашением.
«Наконец-то вспомнил!» – подумал он, тотчас же встал и сказал официанту:
– Благодарю. Где же теперь дядя и куда нужно идти?
– Они ожидают ваше сиятельство в малой столовой, у себя. Если изволите приказать, я провожу.
Молодой человек пошел за официантом.
«Неужели и дядя таким же петухом наряжается? – подумал он, опять глядя на официанта. – Как бы не расхохотаться дал Бог! Может ли быть что-нибудь хуже? То ли дело однорядка или ферязь? А главное, зачем они на голову муку или мел сыплют, и эти косы, или, как их там, парики, что ли, будто бараньи курдюки на себя напяливают? Ну, ей-богу, смешно».
Они вошли по лестнице на второй этаж и пошли парадной половиной.
«Вот палаты, – думал молодой князь, оглядывая великолепное убранство комнат бельэтажа. – Глаза разбегаются! Истинно княжеские! А говорят еще об отце, что он богат. Где же богат? Вот богатство! А это что за каменный мальчишка с крылышками тут стоит и стрелу держит? Батюшки, сколько здесь этих каменных болванов разных, – подумал он, проходя приемный зал. – Да что дядя-то не язычник ли какой, что везде идолы разные ставит? А вот голый мужик с бородой и палица в руках! Его-то зачем тут поставили? И пол-то какой скользкий, того и гляди, растянешься! То ли дело в Зацепине. Рогожа или сукно подостланы, так что и упадешь, не больно ушибешься. Как это хорошо! – невольно, однако же, подумал он, проходя гостиную, обитую голубым штофом с серебряными орнаментами и украшениями и увешанную медальонами во вкусе Ватто, в золотых рамах. – И богато, нечего сказать! Одного серебра тут, думаю, пудов с тридцать будет! На наше паникадило в гостиной палате дивуются, а вот паникадило так паникадило, хоть в монастырь такое! И среди такого-то богатства вдруг покажется мой куцый, облизанный и обрызганный дядюшка, в своем парике, что из головы копну какую-то делает, и с журавлиными ногами в чулочках! Черт знает что такое! Право, не выдержу – расхохочусь! Воображаю, батьку бы таким шутом нарядили».
В это время шедший впереди официант приподнял портьеру и проговорил громко:
– Его сиятельство князь Андрей Васильевич!
Князь Андрей Дмитриевич сидел перед изящно сервированным для завтрака столиком, в небольшой комнате, называемой малой столовой, отделанной палевым мрамором с белыми капителями в коринфском стиле. Между колоннами стены украшены рисунками альфреско, изображающими виды загородных дворцов Людовика XIV, принца-регента и их любимиц. Живопись была высокой художественной работы. На доклад официанта Андрей Дмитриевич молча мотнул головой.
По этому знаку официант, раздвинув портьеры, проговорил, опять с поклоном, Андрею Васильевичу:
– Его сиятельство просит пожаловать!
Андрей Васильевич вошел. Увидав племянника, князь Андрей Дмитриевич сделал вид, что приподнимается, и протянул ему руку.
– Мой милый, дорогой племянник, – сказал весьма мягко и приветливо Андрей Дмитриевич, когда племянник бросился к нему. Он поцеловал племянника в голову, отнимая руку, которую тот хотел поцеловать. – Ну полно, кто нынче у дядей руку целует? Это не в моде, мой милый! Чересчур тривиально! Ну дай-ка на тебя посмотреть! Да ты молодец! Вот поотшлифуем, так будешь такой сердцеед, что барыни наши кругом все растают. Тем лучше, тем лучше! А пока садись, будем завтракать и поговорим по душе. – С этими словами он усадил племянника к столу.
Андрей Дмитриевич был одет так, чтобы прямо после завтрака можно было ехать во дворец. На нем был бланжевый атласный, шитый золотом кафтан, украшенный большими пуговицами, составленными из мелких сапфиров; бланжевое нижнее платье; белый атласный с золотым шитьем и маленькими сапфировыми пуговками камзол, на котором лежала голубая лента Андрея Первозванного; в белых шелковых чулках и лакированных башмаках, стянутых бриллиантовыми пряжками. Вокруг шеи и кругом нежных и полных рук его обвивались в два ряда тонкие брюссельские кружева. Из-за верхних расстегнутых пуговиц камзола показывались брыжи из тонкого батиста, обшитого также кружевами.
На голове у него был небольшой низенький парик, слегка напудренный и завитый; на груди кафтана сияли две бриллиантовые звезды. В общем, все это было так изящно, так богато, хорошо и, несмотря на богатство, так просто, все сидело так ловко, что не было повода не только рассмеяться, но даже заметить что-нибудь такое, что не соответствовало бы изящной обстановке всего окружающего.
Андрей Васильевич с изумлением взглянул на дядю. Он воображал его вроде своего отца, только наряженного по-новому и с головой, подобной копне или бараньему курдюку, как он говорил. Это предположение его подтверждалось неоднократно слышанными рассказами о том, как они, то есть его отец и дядя, смолоду были похожи друг на друга. Между тем перед ним был – правда, одетый в нерусское платье, но чрезвычайно изящный и красивый – господин, ровно ничем не напоминающий старика отца. Он знал, что дядя был моложе отца лет на пять, на шесть, но какое же сравнение? Отец его был уже седой, сгорбленный и хмурый старик; а господин, который был перед ним, еще чрезвычайно стройный, с весьма приятной улыбкой и относительно еще молодой человек. На вид дядя казался ему человеком лет тридцати, разве с небольшим.
Улыбнуться над чем-нибудь, при взгляде на своего дядю, Андрею Васильевичу не пришло даже в голову. Напротив, он не мог не признать его весьма приятным, изящным и красивым.
Стол, перед которым его посадил дядя, был великолепно обставлен серебром и саксонским фарфором, на котором помещались предметы, ему совершенно неизвестные. Особенно его смущали какие-то раскрытые раковины, положенные на салфетку на серебряном блюде. Серебряный кофейник на конфорке, под которым горел спирт, и французские печенья в серебряной вазе также останавливали на себе его внимание. Два-три сыра на фарфоровых тарелках, страсбургский пирог в жестянке, яйца в особых рюмочках из хрусталя с цветными отводами, цветные рюмки и графины и какие-то особые поставцы с разными снадобьями, так же как чашечки для кофе и вазы для цветов и для каких-то зеленых – ябло