Он принял его не в кабинете, а в одной из проходных комнат своей внутренней половины. За дверью был слышен разговор нескольких дам, и Лестоку показалось, будто между ними он слышит густой и резкий голос государыни. Бирон даже не предложил ему сесть, хотя сам как вошел, так и сел на одно из кресел, стоявших у стола. Он не дал высказать Лестоку ни слова, а начал с горячих упреков, как приближенному двора цесаревны. Он говорил по-немецки, говорил скоро, так что Лестоку приходилось только слушать и молчать, будто не он прибыл к Бирону со своим делом, а Бирон его вытребовал.
– Это глупо, это нелепо! – говорил Бирон. – Великой княжне, цесаревне такой великой империи, дочери столь славного отца сойтись, сблизиться с каким-то преображением, с каким-то сержантом! Что такое Шубин? Слыхал ли кто о Шубине?
Лесток подумал: «А о тебе-то кто когда слышал, приятель?»
– Это все затеи ее двора, все выдумки ваши, нарышкинские, воронцовские и всей этой челяди, которая успела задушить царевну Софию и запереть в монастырь царицу Авдотью. Я вырву с корнем эти затеи, уничтожу их в зародыше. Скажите цесаревне, что императрица весьма огорчена ее поведением, – поведением, неприличным для ее сана, ее звания, ее титула; что она не может перенести, чтобы ее двоюродная сестра до того себя унизила, что снизошла до какого-то преображенского солдата…
– Он родовой дворянин, – успел вставить свое слово Лесток.
– Дворянин! Дворянин! Ха, ха, ха! Разве есть русские дворяне? Это быдло, рогатый скот, который надо душить, когда он не нужен. Это, это… Впрочем, что мне вам о том говорить. Передайте великой княжне мои слова и скажите, что если до государыни дойдет, что это не только увлечение, но и интрига, то пусть не жалуется, пусть пеняет на себя. Вот все, что я могу вам сказать. Прощайте, да советую держать себя поосторожнее, я уже давно вглядываюсь в вас.
Разумеется, Лесток должен был ехать к цесаревне передать о неуспехе своего ходатайства, уговаривать и успокаивать ее нервное расстройство. Она долго плакала, плакала нервно, истерически, наконец, под влиянием данного ей морфия, заснула. Поэтому Лесток мог приехать в компанию кутящих государственных людей только в полночь. Там он успел передать о том, что с ним было, князю Андрею Дмитриевичу и прибавить от себя:
– Бог все делает к лучшему. Разумеется, время успокоит цесаревну, и она будет свободна. Вот случай вашему племяннику; по-моему, это далеко целесообразнее, чем Шубин, который, несмотря на явную опасность своего положения, успел еще рассердить Бирона своим выигрышем с него, и, разумеется, далеко соответственнее, чем Александр Шувалов, находящийся в такой зависимости от своего братца Петра Ивановича, что, надо полагать, самое увлечение его есть дело братца; а ума этого братца, признаюсь, я очень и очень начинаю бояться.
Этот разговор происходил в то время, как Остерман, под руководством Леклер, с какою-то молоденькой нимфой разыгрывали сцену похищения Европы и когда бог Пан предлагал Марсу разыграть между собой в лотерею тех двух харит, которые свели с ума Нарцисса.
– Так, неоцененный дядюшка, – заключил свой разговор через несколько дней племянник, приглашенный к нему утром пить кофе, – у меня, выходит, оба случая на ладони: у принцессы я сегодня вечером, а у цесаревны – через неделю. А притом сегодня, в дополнение всему, обедаю у герцога, где, может быть, встречу и нашу всемилостивейшую государыню.
– Да, только тут надо уметь воспользоваться, уметь выбрать и, главное, не увлекаться самомнением и не поддаваться на то, что нравится самому.
Этим разговор их и закончился, потому что племянник только подумал, а не сказал:
«Да я уж выбрал; это – Лизонька Бирон».
IXКапитал
Некоторое время спустя, после того как прошли все дни, в которые обыкновенно рассыпались милости императрицы, князь Андрей Васильевич совершенно неожиданно был обрадован сообщением о пожаловании ему звания камер-юнкера и о производстве в поручики; теперь, пожалуй, и полк дали бы, ведь он полковник армии. Но он не возьмет никакого полка. Да и к чему ему? В настоящее время он здесь может ожидать всего. Он обедал у герцога вместе с государыней. О герцоге и герцогине нечего и говорить, но и государыня отнеслась к нему весьма милостиво: много говорила с ним, интересовалась происхождением князей Зацепиных, их настоящим положением и состоянием, высказала свое расположение к его дяде, которого называла развлечением в минуты грусти, говорила о нем самом. После обеда, говоря с ним, она два раза подзывала свою Лизоньку, говоря, что она крестница и любимица; говорила, что об ее приданом она не даст заботиться герцогу, а позаботится сама; сказала даже, что она очень еще молода, но что в России в обычае выдавать весьма молодых замуж и что ее лично дядя выдал также, когда ей не было еще пятнадцати лет от роду. Одним словом, видно было, что государыня нисколько не прочь от партии, которую Андрей Васильевич находил для себя и лестною, и соответственною. Лизонька Бирон ему нравилась. После обеда, когда уселись играть в карты, он нашел время поболтать с нею.
«И какой задушевный она ребенок, – думал он, – как мило поднимала она на меня свои каренькие глазки и расспрашивала о княжестве Зацепинском, об Андрее Боголюбском и о всем, что из моего рассказа ее заинтересовывало. А государыня здорова, она процарствует много лет, и я после Бирона буду первым человеком. А может быть, Бирон в конце концов потеряет свое влияние, тогда, разумеется, я не дам вертеть делами какому-нибудь Остерману…»
Мечтая о том, как бы он все забрал в свои руки, он наговорил много весьма тонких и остроумных любезностей девочке, которая его заслушивалась; рассказал ей несколько анекдотов, несколько смешных сцен, которые заставили ее от души смеяться. Затем, прощаясь, он получил опять от нее цветок, перевязанный ленточкою, на которой ее собственными ручками было вышито: «Souvenir». Она сама ему сказала, что вышивала нарочно для него. От герцога и герцогини он получил приглашение бывать запросто. Государыня тоже милостиво протянула ему руку, которую тот почтительно поцеловал, и сказала, что она надеется нередко с ним встречаться. Одним словом, все шло так хорошо, так хорошо, что лучше решительно не могло идти, и доказательство – его пожалование и производство, о котором дядя даже говорить считал рановременным.
Не менее удачно было посещение и принцессы, которая тоже нашла в нем большое сходство с графом Линаром. Хотя она недавно только оправилась от родов, но его приняла и весьма весело и милостиво с ним разговаривала. Принца Антона не было, а Юлиана, видимо, была на его стороне. Молодой Миних также, кажется, был не прочь, чтобы между ним и принцессой последовало сближение, долженствовавшее, разумеется, изгладить ее воспоминания о графе Линаре, может быть, и потому, что это сблизило бы принцессу с политическими видами его отца, стоящего за союз с Пруссией, которому граф Линар, будучи посланником саксонского двора, был естественный противник. Принесли маленького великого князя, и принцесса находила, что он очень походит на Андрея Васильевича. Одним словом, все шло так, что молодой человек считал себя вправе не торопиться решением, но выжидать.
Цесаревна Елизавета была еще слишком потрясена постигшим ее огорчением, слишком грустна для того, чтобы искренно отдаваться новым впечатлениям, но и она приняла его весьма приветливо. Вспоминая несколько рассказов своего отца о его деде, которого Великий Петр прозвал непоборимым старьевщиком, она сказала, что очень рада, что внук в этом отношении не похож на деда, а, вняв разуму ее отца, хочет знакомиться с науками, следить за просвещением… А тут Лесток рассыпался мелким бесом и добился того, что цесаревна пригласила его на вечерний чай. За чаем он видел и Воронцова, и Шувалова и заметил, что он вызывает к себе от цесаревны более внимания, чем они. После чая, когда, пользуясь теплым весенним вечером, они сидели на балконе и говорили об итальянских поэтах, с которыми едва успел познакомиться Андрей Васильевич, и то только по французским переводам, хотя он и начал уже учиться итальянскому языку, он подметил даже у цесаревны несколько задушевных теплых слов, относившихся лично к нему, так что он мог надеяться, что будет в силах заслужить себе впоследствии, когда ее горе несколько успокоится, некоторую симпатию.
Эти успехи ясно увлекали и кружили голову молодому человеку и помогали ему заноситься мечтами бог знает куда. Тем не менее он совершенно практически рассуждал: «Все это прекрасно, но все это далеко. Принцесса – наследница государыни, но это наследство бог знает когда придет, тем более что государыня не ценит ее и может перенести наследство на малолетнего внука. До тех пор, пока это не выяснится, сближение с принцессой ведет к пустой трате времени и даже к опасности. Будущность цесаревны еще отдаленнее. Чтобы что-нибудь сделать, опираясь на ее положение, нужно рисковать всем, а такой риск вовсе не соответствует родовым преданиям князей Зацепиных, принявшим в основание правило – в московские раздоры не мешаться, а ими только при случае пользоваться! Лизонька Бирон совсем другое дело. Тут можно получить все, чуть не сейчас».
«Да, – думал он, – через год объявят женихом, а в этот год могут вывести в люди, поставить на приличную ступень; еще через год свадьба, а до того могут засыпать милостями, и этим, разумеется, я сумею воспользоваться!»
Думая это, он позвонил.
– Попросите позволения у дядюшки прийти к нему на несколько минут, – сказал он официанту.
Но дядя сошел к нему сам. Он получил известие о пожаловании его камер-юнкером и о его производстве и пришел поздравить.
После обычных фраз Андрей Васильевич сказал дяде:
– Не знаю, дядюшка, будете ли вы меня бранить, но вчера я у Генриковых сделал то же или еще хуже, чем, помните, у Леклер с Левенвольдом. Я дал Густаву Бирону пятнадцать тысяч, то есть все, что у меня было. Он играл и проигрался. Потом его вызвал играть Велио. Он и обратился ко мне, прося ссудить его, чем могу, на несколько дней. Я, по вашему правилу – не жалеть денег, имел слабость не отказать и остался только с несколькими десятками золотых.