– Герцог, ваше предложение так неожиданно и, позволю себе сказать, так странно, что, право, я не умею на него отвечать. Позвольте мне подумать, и очень подумать.
– Подумайте. Притом обратите внимание, что всякое замужество с другим поставит вас непременно в фальшивое положение к этому другому. Дело Шубина не может не отозваться более или менее на вашу будущую семейную жизнь. Я же обязуюсь предоставить вам полную свободу. Вы будете царствовать и над Россией, и надо мной. Подумайте, цесаревна.
Цесаревна покраснела. В душе у нее была целая буря. Ей хотелось сказать: «Разве я виновата, что я не рыба»; хотелось спросить: «Думаете ли вы, что поступали со мной по-человечески?» И теперь после всего, что они – и преимущественно он – с нею делали, он решается предлагать… О! Это ужасно!
Но цесаревна ни словом не высказала своих мыслей и рассталась с герцогом на том, что слова его она обсудит.
Провожая цесаревну и идя назад по дворцу, Бирон заметил в зеркало, что из комнат герцогини вышла на парадную лестницу провожать молодого князя Зацепина его дочь Гедвига. Бирон остановился перед зеркалом. Он видел, что они тоже остановились за большим померанцевым деревом, что она подала ему обе свои руки и тот страстно несколько раз их поцеловал. Потом ему показалось, будто Гедвига приподнялась, а Зацепин наклонился и будто он своими губами коснулся ее щеки, потом ее шейки, а она поцеловала его голову и потом охватила ее обеими ручками. Наконец после нескольких нежностей Зацепин ушел.
«Скажите на милость, – подумал Бирон, – еще дети, а уж тоже… Однако этот Зацепин смел… Дерзость непростительная! Впрочем, государыня сама была не прочь… Но теперь другое дело. Нужно отправить его подальше». И он пошел навстречу дочери.
– Гедвига, – сказал он, когда та подошла близко, – я тебе приискал жениха. Один немецкий принц, молодой, красивый… Ты должна знать это, чтобы, говоря с молодыми людьми, помнить, что ты уже предназначена.
Дочь не отвечала ничего, только щеки ее покрылись нежданно ярким румянцем. Но в тот же день князь Андрей Васильевич получил от нее залитую слезами записку.
«Папа мне сказал, что он мне сыскал жениха, какого-то немецкого принца; но будь покоен, кроме тебя, я не пойду ни за кого, хотя бы это стоило мне жизни.
Твоя вечно Лиз. Б».
А в это время принц Антон и его супруга Анна Леопольдовна жаловались Миниху на регента и объясняли, какие оскорбления они терпят.
– Придумайте, помогите, граф; сделайте, что можно! А то я просто боюсь его. Вот спросите у нее, – говорила Анна Леопольдовна, указывая на Юлию Менгден. – Он довел меня до того, что я дрожу, когда он приходит. Становлюсь сама не своя. Даже дядюшкой называть согласилась… Но вижу, что с ним ничего не помогает. Он просто бранится. Грозит бог знает чем. Хочет выслать в Германию. Пожалуй, и сына отнимет.
– Тогда в собрании, признаюсь, я струсил, да так, что и не думал никогда! – сказал принц. – Я уж полагал, что из собрания да прямо на пытку. Даже двумстам тысячам не обрадовался. Бог с ними!
– Будьте благодетелем, милый граф! – говорила принцесса. – Окажите услугу вашему императору, спасая его отца и мать. Помогите! Я никогда вас не забуду!
– Хорошо, прекраснейшая принцесса и добрейший принц, – отвечал Миних. – Положитесь на меня. Он не будет вам страшен. Вот вам рука, рука старого фельдмаршала, который привык держать свое слово. Только и вы не отступайте, помните…