Но более всех смущен и расстроен был Алексей Григорьевич Разумовский. Ему сказали, что его хотят брать к ответу перед Ушаковым. «Нехай их берут! Що було, то було, и баять о том нечего. Я ны дiвчина, що мене бы пугалом запугали. От меня как есть слова не выжмут, только бы ясочка наша здорова була!»
И он метался из стороны в сторону, стараясь узнать, что с цесаревной и здорова ли она.
Когда двенадцать гренадеров-урядников Преображенского полка явились в караульную комнату дворца, Лесток пошел доложить сам. По первому его слову она вышла. В черном платье, с черным, накинутым на голову кружевным вуалем и золотым, осыпанным бриллиантами медальоном с портретом отца на груди, – она была величава, была прекрасна, была именно тип решимости и спокойствия. На глазах ее виднелись следы слез – явный признак колебания, внутренней борьбы. Лицо ее носило еще признаки этой борьбы, оно было бледно. Но ни колебания, ни борьбы уже не было. Она была тверда и уверена в себе, будто вперед знала, что должно было быть. Она велела позвать гренадеров в залу и спокойно, величаво, с любезной улыбкой вышла к ним, делая рукой знак общего привета.
– Здравствуйте, дети мои! – сказала она тихо и ласково. – Я обещала, когда будет нужно, прислать за вами; видите, я сдержала свое слово. Хотите ли служить мне?
– Рады стараться, ваше высочество, матушка цесаревна! Рады все головы сложить за тебя! – грянули гренадеры. – Вели – все живыми в гроб ляжем!..
И гренадеры окружили ее.
– Матушка цесаревна, – начал говорить урядник, – все наши умереть готовы за тебя, только нас от тебя уводят! Завтра второй батальон, а послезавтра и мы уходим. Сердце замирает, как подумаем, что-то с тобою, государыня, без нас сделают? Веди нас сейчас, государыня цесаревна, клянемся умереть за тебя!
– Готовы умереть за тебя! – в один голос, как один человек, повторили гренадеры.
– Дети мои, – сказала в ответ цесаревна, – ведь и я за вас готова велеть в гроб себя положить. Да благословит же Бог наше начинание! Идите, соберите тихонько свою роту, прихватите и из других, кто захочет, из надежных, – я сейчас сама к вам буду!.. – Она подала ближайшему к ней гренадеру руку, тот поцеловал ее, потом упал перед ней на колени и проговорил восторженно:
– Государыня! Как Бог свят, ни жены, ни детей не пожалею, в огонь за тебя пойду!..
– И мы, и мы, – вторили гренадеры, – не выдадим!.. – И все упали на колени перед нею.
Она дала им по очереди перецеловать свою руку и сама поцеловала каждого в голову. Потом она вынесла крест и сказала:
– Клянусь на этом кресте, оставленном мне великим отцом моим и бывшем с ним в великий день Полтавской битвы, – клянусь ни себя, ни жизни своей не жалеть для вac и ваших товарищей! Клянусь быть вам матерью, как вы – дети мои! Если Бог явит свою милость к нам и России и благословит успехом, то ваша верность и преданность не забудутся; а теперь клянитесь и вы за себя и товарищей ваших, что вы мне не измените и меня не оставите!
Гренадеры с благоговением стали подходить к кресту, повторяя слова присяги.
– Теперь идите, соберите товарищей, расскажите им все, что здесь было и что я говорила вам, и ждите меня смирно, чтобы никто не видал и не слыхал вас.
И она осенила их крестом. Гернадеры смотрели на нее как очарованные, пока один из них не сказал:
– Идем, братцы, соберем молодцов. Мы ведь присягали умереть за цесаревну.
Они ушли, ушла и она, сказав Воронцову, чтобы он распорядился приготовить сани.
Войдя к себе и прижимая крест к своей груди, она бросилась на колени перед образом Спасителя.
«Сниспошли Господь благословение Твое моему началу для блага России. Клянусь перед Тобою: ни злобы, ни мести да не будет в царствовании моем! Клянусь, не подпишу ни одного смертного приговора, не отниму ни от кого жизни, данной Тобою. Да будет везде милосердие и правда, да снизойдет на Россию благодать Твоя!..»
Затем сверх своего платья она надела кирасу и пошла.
– Доктор, вы сопровождаете меня! – сказала она Лестоку. – И ты, Ларионыч, едешь! – прибавила она Воронцову. Шувалов стоял тут же, но она не сказала ему ничего. К ней подошел Разумовский:
– Матушка, а я? Дозволь и мне…
– Ты оставайся здесь и молись за меня! – твердо сказала Елизавета тоном, не допускающим возражения, и вышла. Навстречу ей бежал старый музыкальный учитель Шварц, живший во дворце на пенсии.
– Ты куда, старик? – спросила Елизавета.
– Матушка, дай хоть взглянуть на тебя, хоть ручку поцеловать…
– Едем со мною; надеюсь, что тебя-то не станут тиранить на пытках!..
Сани с цесаревной и приглашенными ею лицами покатили к Преображенским казармам.
Гренадерская рота Преображенского полка, в полном сборе, с заряженными ружьями в руках, сидела, притаившись, на дворе Преображенских казарм.
Офицеры стояли в кучке и наблюдали, чтобы не было ни разговоров, ни шуму. К ним так же, как и к солдатам, присоединилось множество охотников. Цесаревну любили. Все ждали молча.
– Не видать еще? – спросил Хитров, подпрыгивая, чтобы согреться. – Сегодня, однако ж, морозец, и крещенскому под стать!
– Молчи! Едут! – отвечал Грюнштейн, оправляя свой шарф, за которым у него был заткнут пистолет. – Смотри, Хитров, не отставай; гаркнем дружно: дескать, за тебя, цесаревна, умереть готовы!
– Не тебе меня учить, не мне тебя слушать, – отвечал с досадою Хитров. – Мы ведь русские и за свою цесаревну не только кричать, а и взаправду голову сложить готовы.
Сани уже подкатили. Цесаревна вышла, прижимая к груди своей крест, который привезла с собою.
– Ребята! – сказала она звонко. – Вы знаете, чья я дочь? Я дочь вашего государя Петра Первого, Великого, и вашей государыни Екатерины Алексеевны! Вам говорили ваши товарищи, зачем я собрала вас. Вот на этом кресте я клялась умереть за вас, клянитесь же и вы не оставлять меня и, если будет нужно, умереть за меня!
– Клянемся, матушка ты наша! Родная ты наша! Ни в жизнь не оставим! Себя клянемся не жалеть! – кричали солдаты кругом.
– Прикажи только, родная, всем им голову свернем! – буркнул кто-то в толпе.
– Нет, ребята, тогда я не пойду с вами! Тихо, смирно, с полным послушанием и не обижая никого должны вы идти, как бы вы шли за моим отцом! Обещаете ли вы быть послушными, клянетесь ли не убивать и не обижать никого?
– Клянемся, матушка! Что ты велишь, то и будем делать! Ты наша мать, мы твои дети… – загремела толпа.
– Да, если Бог благословит, я буду вам матерью! Ступайте же за мною, и будем думать только о том, чтобы отечество наше и всех нас сделать счастливыми!
И цесаревна села в сани. Солдаты окружили ее; несколько офицеров стали на запятки.
– С Богом! – сказала цесаревна. Сани тронулись, и толпа повалила.
Подъезжая к Литейному проспекту, цесаревна обернулась и приказала Грюнштейну отделить отряды для ареста по дороге графа Головкина, барона Менгдена, графа Левенвольда и Лопухина, потом она приказала Воронцову послать особый отряд арестовать фельдмаршала Миниха и представить к ней во дворец, а на Лестока возложила обязанность особо озаботиться Остерманом. Тут же Лесток передал Грюнштейну список, кого следует арестовать из второстепенных лиц, между которыми значился и генерал Альбрехт.
Сани продвигались по Невскому. К гренадерам присоединялись солдаты из других рот и полков, узнавая, что ведет их цесаревна Елизавета. За ними валила толпа народа.
– Тише, дети, без шума, – говорила цесаревна, и все шли в гробовом молчании. Только мерный шаг солдат отдавался в морозном воздухе. Народ шел за ними тоже безмолвно, смирно, не понимая ничего, но инстинктивно чувствуя, что происходит что-то, что не может быть худо для него.
Подъехав к площади, цесаревна вышла из саней, но оказалось, что ей трудно идти по глубокому снегу…
– Матушка, государыня наша, промочишь ножки, позволь тебя донести?
Двое из гренадеров скрестили руки, посадили Елизавету и понесли к новому Зимнему дворцу, переделанному из дома графа Апраксина и стоявшему на том месте, где теперь четырехугольник дворца, который выходит на Неву, против Адмиралтейства.
Войдя во дворец, цесаревна прошла прямо в караульню.
– Дети мои, – сказала она солдатам, которые ее окружили, – не пугайтесь! Я пришла освободить вас от немцев! Вы знаете, сколько я терпела; знаю, что много натерпелись и вы. Хотите ли служить мне, как служили моему отцу? Освободимся от наших мучителей!
– Матушка, мы давно ждем слова твоего; прикажи, мы все сделаем!
Но офицеры в карауле были из немцев.
– Смирно! Бей тревогу! Караул вон! – закричал командующий караулом. Но гренадеры, пришедшие с Елизаветой, разом скрутили его.
Не хотели сдаваться и другие три офицера.
– Арестуйте их! – сказала цесаревна.
Началась было сумятица, в которой один из гренадеров хотел приколоть несдающегося офицера штыком. Цесаревна сама схватила солдата за ружье.
– Помните, вы клялись не убивать и не обижать никого! – сказала она. – Если он не слушает, возьмите его и свяжите!
Из караульни цесаревна пошла на половину правительницы, поручив Воронцову идти на половину принца Антона, а Лестоку, который подошел к ней и шепнул на ухо, что Остермана уже повезли к ее дворцу, поручила взять императора Иоанна и его новорожденную сестру Екатерину. Лесток с Хитровым, другими офицерами и несколькими гренадерами пошел на половину малолетнего императора.
Перед комнатой правительницы цесаревну остановил стоявший на часах унтер-офицер.
– Не велено никого пускать, ваше высочество! – сказал он.
– Возьмите его! – сказала Екатерина, обращаясь к своим. Часовой тотчас был убран.
Цесаревна вошла.
На широкой царственной кровати, под императорскими гербами, спала Анна Леопольдовна вместе с своей наперсницей Юлианой Менгден. Рука ее была откинута, волосы распущены, она спала крепко.
– Сестрица, пора вставать! – сказала цесаревна, легонько трогая ее за руку.
Анна Леопольдовна проснулась и приподнялась.