— «Гадость какая! Зачем?»
— Чтобы не пришли падальщики, — не задумываясь, ответил Семен.
— «Не придут. Здесь мама».
— Не понял?! — взвыл в голос человек. — Это еще кто?!
— «Я», — последовал молчаливый ответ.
— Господи, избавь и сохрани! — попытался молиться Семен. — Сил моих больше нет! Может быть, хватит, а? Если без этого нельзя, то давай отложим на завтра!
Невидимый собеседник был явно не тем, к кому человек обратился с просьбой. Его реакция оказалась странной — недоумение и удивление. Словами передать это можно было примерно так: «Ты испуган?! Чего-то просишь? Сам ТЫ?!»
Семен уже успел понять, что, находясь в мысленном контакте с какой-нибудь зверюгой, можно демонстрировать все что угодно, только не страх. Было крайне неприятно вспоминать, волной КАКОГО презрения окатила его волчица перед атакой.
— «Я могуч и ужасен, — послал он гордый ответ в пустоту. — Никого не боюсь и никогда не прошу!»
— «Да-да, конечно, — охотно согласились с ним. — Ты маму убил».
Семен еще не придумал, каким термином обозначить то, что воспринимает его мозг: «мыслеобразы», «мыслефразы»? Уж, во всяком случае, никак не слова. Это он сам пытается зачем-то «переводить» на слова чужие послания, а их требуется очень много для описания самого простенького мыслеобраза, мелькнувшего в сознании. И самое главное, сколько ни старайся, полного соответствия все равно не получается.
Вот, к примеру, из последнего послания однозначно следует, что контактер совершенно не различает понятий «жизнь» и «смерть». «Убить» для него не означает «лишить жизни», а больше соответствует «победить», «превозмочь», «оказаться сильнее». Понятие «мама» включает в себя мало человеческого. Это, конечно, и сытость, и защищенность, но в первую очередь, это прямо какой-то вселенский абсолют всесилия и всемогущества.
Человек уже понял, с кем имеет дело, — зверек поглядывал на него, спрятавшись за трупом волчицы. Первым порывом было встать и подойти, но Семен вовремя сдержался.
— «Иди сюда!» — позвал он.
— «Там воняет (очень неприятный запах)».
«Костер не нравится», — сообразил Семен и приказал:
— «Ко мне!»
Волчонок подошел и уселся метрах в трех от костра — подальше от дыма. Был он размером с некрупную овчарку, чуть более темной масти, чем мать.
— И что мне с тобой делать? — спросил Семен вслух.
— «Не понял», — был молчаливый ответ. Впрочем, не совсем молчаливый — зверек издал тихое удивленное урчание.
«Кажется, проблема не в том, что вопрос задан вслух, а в том, что он риторический, — догадался Семен. — Будь, как говорится, попроще, и к тебе потянутся… В данном случае — волки. Ладно…»
— «Здесь (тут-вокруг-близко) вода есть?»
— «Есть».
— «Веди!»
— «Следуй за мной».
В волчьем понимании «близко» оказалось добрых километра полтора. Правда, другого выхода все равно не было — не мучиться же жаждой до утра. Уже почти стемнело, Семен понял, что дров набрать на всю ночь не успеет, и решил с этим смириться: «Совсем не факт, что огонь кого-то отпугнет. С другой стороны, волчонок не такой уж и маленький, но опасности не чувствует. Да и кого, собственно, бояться волку в ночной степи? Льва или тигра? Ни тот ни другой, кажется, волками не питаются, разве что с большой голодухи. Была не была! Где, как говорится, наша не пропадала! Лишь бы этот щенок не загрыз меня спящего… И чего он ко мне привязался?»
Обратной дороги в темноте он ни за что бы не нашел, но волчонок безошибочно вывел его к туше оленя. Первым делом Семен оживил костер, на ощупь разрезал шкуру, отпластал кусок мяса и начал его обжаривать. Волчонок находился где-то рядом, но на освещенное пространство не выходил. Время от времени Семен получал от него невнятные мысленные послания: этакую смесь невысказанной просьбы, недоумения и легкой обиды. В конце концов человек не выдержал и, углядев в темноте светящиеся зрачки, спросил:
— «В чем дело? Что хочешь?»
— «Есть».
— «Ешь! Разве я тебе запрещаю?!» — удивился Семен.
— «Ты не разрешал, а теперь (вспышка радости) разрешил!»
Вскоре от туши донеслось довольное урчание и даже повизгивание.
«Нет, наверное, не загрызет, — подумал Семен, пытаясь изобразить из остатков травы что-то вроде подушки. — Похоже, он решил, что я ему теперь вместо мамы».
Он не ошибся, предполагая, что утром все мышцы у него будут болеть. Правда, недооценил, КАК они будут болеть, хотя этого и следовало ожидать: такие перегрузки после относительно спокойной жизни в лагере! В общем, когда он проснулся, то сесть ему было так трудно, что он решил немного отдохнуть, прежде чем встать на ноги. Волчонка нигде не было видно, и Семен вспомнил, что волки ведут преимущественно ночной образ жизни.
— «Ты спишь?» — спросил он в пустоту.
— «Сплю», — последовал ответ.
— «Кто был ночью?»
— «Собаки».
— «И?»
— «Ушли».
— «Спи!» — разрешил Семен и начал вставать.
Ему пришлось проделать целый разминочный комплекс, чтобы заставить тело хоть как-то слушаться. А труды впереди ждали немалые.
К полудню Семен закончил процесс обдирания и потрошения. После чего осмотрел себя — хорош! Весь в лохмотьях и крови, присыпанной сверху шерстью. А воды поблизости, между прочим, нет! А засохшая кровь с материи и мылом-то не очень отмывается. Да и мухи не дремлют. Похоже, ему придется расстаться даже с теми клочками, которые пока еще как-то прикрывают тело. Впрочем, основная проблема не в этом.
«Ну почему я не персонаж какого-нибудь популярного автора боевиков? — горевал Семен. — Тогда, завалив зверя, уже в следующем абзаце я был бы сыт, одет и обут. А в жизни как? Вот шкуры, вот мясо. До лагеря совсем близко — день хода. Ну, допустим, можно свернуть шкуры, отнести их на стоянку и вернуться за мясом. Если от него к тому времени что-то останется. Допустим, останется — заберу килограммов сорок. А остальное? Придется вернуться еще раз. Если опять-таки от него что-то останется. А пока я буду ходить туда-сюда, и шкуры и мясо благополучно протухнут — и в степи, и в лагере. Вот был бы на лагере снежник… А еще лучше промышленный холодильник, гора соли, коптильня… А как это мясо таскать? Отрезать ногу, взвалить на плечо и нести? А в ней, между прочим, кость совсем не маленькая, и всякие хрящи, связки, которые пойдут в отходы. А это далеко не один килограмм! Выход: нарезать мякоти. А как ее тащить? Без тары? Ну, примерно, как ведро воды без ведра… Кроме того, есть еще одна маленькая деталь: нарезанные в таких условиях куски мяса будут облеплены шерстью, травой, землей, кровью. Все это засохнет очень быстро — за час-два. И потом уже не отмокнет, не отмоется даже в кастрюле с кипятком — проверено! А про мух и последствия их ползанья по свежему мясу даже думать не хочется!»
Семен принял компромиссное решение: он забирает обе шкуры и четыре оленьи ноги целиком. Перетаскивать все это придется «челночным способом» — короткими ходками, километра по три, не больше. Уж, наверное, за час мясо не растащат!
Идея оказалась, в целом, правильной, но чрезвычайно трудоемкой и… скучной. Точнее, даже не скучной, а психологически изматывающей: «Вопрос: чтобы переместить две партии груза из точки „А“ в точку „Б“, сколько раз нужно пройти расстояние между ними? Ответ верный — три! А если три партии? Еще два раза. Итого — пять. По одному и тому же маршруту. И при этом конечная цель почти не приблизится — ну, если только совсем чуть-чуть».
В общем, добрая половина дня была потрачена не на дело, а на обуздание собственной гордыни, жадности, а может быть, и глупости — лишь для того, чтобы понять, в конце концов, очень простую вещь: ничего никуда он таким способом не перетащит, и нечего выпендриваться!
В итоге Семен изобразил два тюка: один из волчьей шкуры, другой — из куска оленьей. В тюки он сложил немного мяса и сухожилия, чтобы общий вес каждого получился килограммов по пятнадцать. Эти тюки он закрепил на концах посоха, а сам посох пристроил на плечах как коромысло. Все остальное пришлось бросить — жалко до слез, а что делать?! Правда, он и тут чуть не сделал глупость: забыл снять камус. Вот уж что нужно было забрать в первую очередь! Шкура с оленьих голеней самая прочная, и если и можно из чего-то сделать обувь, то именно из нее. Пришлось возвращаться, благо не успел уйти далеко…
Ночевал Семен опять в степи, возле еле сочащегося ручейка. Кусты здесь были тонкие, мелкие и кем-то уже обглоданные, так что мясо пришлось есть почти сырым. Волчонка он не видел весь день и стал надеяться, что уже не увидит никогда. С волками Семен раньше дела не имел, но, исходя из размеров, мог предположить, что его новый знакомый не щенок-ребенок, а, скорее, щенок-подросток, так что приручать его уже поздно, даже если бы волки приручались в принципе. Да и, по большому счету, ни к чему это — хватит забот и с одним «телом». Так что, когда в темноте засветились два пятнышка, он совсем не обрадовался.
— «Я должен тебя кормить?» — спросил Семен.
— «Нет, я большой».
— «Ты охотишься?»
— «Да».
— «Вчера ты охотился с мамой?»
— «Да. За большой добычей».
— «Почему не помог маме с добычей?»
— «Отстал. Она быстро бегает».
— «Почему не помог маме со мной?»
— «Ты — не добыча. Вы сражались (мерились силой)».
— «У мамы много таких, как ты?»
— «Я один. Теперь».
— «Остальные?»
— «Я убил».
— «Почему?»
— «Они тоже хотели. Смог — я».
— «Где ваша стая?»
— «Близко».
— «Почему ты не с ними?»
— «Не могу. Не могу сейчас».
— «А когда сможешь?»
— «Не понимаю».
У Семена возникло подозрение, и он решил его проверить:
— «Что ты будешь делать завтра?»
— «Не понимаю».
«Так и есть! — удивился Семен. — Он помнит прошлое, накапливает какой-то опыт, а будущего для него не существует. По-видимому, возраст, когда инстинкт заставит его влиться в стаю, у него еще не наступил, и он должен за кем-то идти, хотя, наверное, уже может прокормиться сам. Но при чем тут я? Он же не цыпленок-утенок, чтобы воспринимать как родительницу первый движущийся предмет, увиденный при рождении, да и родился он не вчера. Может быть, у молодых волков другая логика — подчиняться тому, кто оказался сильнее? По крайней мере до тех пор, пока инстинкт не прикажет мериться с ним силой? Эдак он меня однажды просто загрызет, причем не из мести за мать, а просто потому, что у него половые железы начнут выделять соответствующие гормоны. Или, может быть, инстинкт не позволяет ему покинуть мать, а я тащу ее шкуру? Смерти он не понимает, а запах матери чувствует? Попробую спросить его самого».