— Да, бизон пасется. Я так хотел, и так получилось. Если бы он нападал, у него были бы иначе повернуты рога и… и… Я бы нарисовал по-другому.
— Вот видишь! Дело же не в рогах, а в чем-то, что ты и сам объяснить не можешь, но это и так всем понятно. А олень со многими ногами… Ты же не будешь стоять рядом с рисунком и объяснять всем, что их много, потому что он бежит?
— Да, не буду, — согласился старик и разровнял ладонью мелкий сырой песок на полу пещеры. — Я и сам понимаю, что это — не то. Но хочу, чтобы он мчался!
— Слушай, — осенило Семена, — а попробуй изобразить бег оленя… м-м-м… без оленя! А?
— Без?! — Старик было изумился, но быстро сообразил, в чем дело, и идея его захватила. — Да, действительно, бег… Только бег…
Он тут же забыл о Семене и принялся водить заостренной палочкой по поверхности песка. Иногда он бурчал что-то себе под нос, стирал нарисованное и чертил снова. Семен не стал мешать — отыскал плошку с остатками жира, поджег фитиль и пошел бродить по пещере, в который раз рассматривая рисунки на стенах. Бизоны, мамонты, носороги, медведи, кабаны, лошади… вот тигр или безгривый лев, пронзенный копьями, а это — охотники расстреливают из луков стадо оленей… Честно говоря, живописью Семен никогда особо не интересовался. В детстве родители водили его, конечно, по музеям и картинным галереям, но… Как-то это все не воспринималось, не волновало душу: ну, шедевр и шедевр — раз все говорят, значит, так оно и есть. Обидно, конечно, что кто-то получает от созерцания картин удовольствие, а он нет. К балету или оперной музыке он тоже равнодушен — что поделаешь, не дано свыше! А вот незатейливые рисунки старого мастера, раскрашенные в три цвета без полутонов, прямо-таки брали за душу. Или это влияние обстановки? Или, может быть, осознание того факта, что все это изначально предназначено не для живущих людей, а для умерших и еще не рожденных, то есть, по сути, для вечности?
Отступала повседневная суета. В сухом холодном полумраке пещеры казались мелкими, ненужными и незначительными дела, творящиеся снаружи. Как сказал Булат Шалвович:
Спите себе, братцы, —
Все придет опять,
Все должно в природе
Повториться…
Что было сегодня? Так… мелкий, бытовой эпизод… Это он решил, что произошла вселенская катастрофа. На его глазах погибло полтора десятка человек. Они яростно дрались друг с другом. А могло погибнуть полсотни. Ну и что? Что-то изменилось бы в этом мире? Он-то знает, какой длины история и из чего она состоит. Здесь еще будут государства, армии. Будут войны, будут погибшие цивилизации и города, вырезанные до последнего человека. И все эти миллионы зарезанных, замученных, сожженных мужчин, женщин, стариков и детей исчезнут бесследно. В истории останутся имена лишь тех, кто вел армии. Неужели в этом есть какой-то смысл? А если есть, то для КОГО? А бизон щиплет траву на стене пещеры. И будет щипать всегда… Да, Художник знал, что делал, когда звал его в пещеру.
— Смотри, Семхон! — позвал старик.
Едва намеченный контур откинутой назад головы и рогов, абрис корпуса и верхней части ног, штрихи, обозначающие напряженные мышцы крупа…
— Да! — сказал Семен. — Это так. Давай проверим — позовем кого-нибудь, кто не знает, и спросим: что это?
— Давай, — сказал старик, не отрываясь от созерцания своего произведения.
Семен выбрался из пещеры и обнаружил, что лагерь пуст. Он забыл уже, что… Впрочем, нет, не забыл, но… Возле главного кострища копошилась девочка, которую звали, кажется, Сухая Ветка.
— Пойдем со мной, Веточка, — ласково поманил Семен, стараясь не испугать ребенка. — Иди, не бойся! Мы покажем тебе новую картинку!
Девочка поднялась с колен и покорно пошла к пещере. Они остановились за спиной Художника, и Семен показал пальцем на рисунок:
— Скажи, что это? Говори, не бойся! — Девочка молчала, и он добавил: — Скажи, что там нарисовано? Никто не обидит тебя. Разве ты видела, чтобы Семхон обижал маленьких?
— Я не маленькая, — прошептала девочка. — Там кто-то бежит.
Художник оглянулся, и брови его изумленно взлетели вверх:
— Кого ты привел, Семхон?!
— А что такого? В лагере больше никого не было… Но видишь, она сразу поняла, что ты нарисовал!
— Действительно, — немного смутился старик. — И все равно, ты ведешь себя странно, Семхон. Я и раньше замечал: ты разговариваешь с женщинами почти как с равными, словно они люди. А теперь вот уродку привел!
— Да почему же она уродка?! — возмутился Семен. — По мне, так она самая красивая девочка на нашей стоянке! Я недавно видел, как купаются тетки. Это же жуткое зрелище! Даже те, которые совсем молодые: сиськи болтаются до пояса, животы, бедра жирные, все свисает, все в складках. Те, которые еще не рожали, не такие ужасные, но, в общем, тоже хороши! Это называется…
Семен хотел произнести мудреное медицинское словечко, но вовремя спохватился:
— В общем, ты извини, если я говорю что-то неприличное, но это мне не кажется красивым.
— Хм, а что, собственно, красивого может быть в женщине? — удивился Художник. — Нашел где красоту искать — бабы есть бабы. Их же не для красоты держат.
— А для чего? — опешил Семен.
— А то ты не знаешь! Через них происходит возрождение человека. Опять же, орудием мужским в них пошуровать можно, еду они готовят, шкуры мнут, одежду делают. Женщины — существа полезные. — Старик подумал и добавил: — Даже полезнее собак!
Семен стоял и хлопал глазами, не зная, что ответить. За его спиной тихо всхлипывала девочка. Художник продолжал:
— Я согласен, что даже нормальная голая баба — зрелище малоприятное. А уж эта урода — ты меня извини! Думаешь, она просто еще не дозрела? Да она давно взрослая! Ее соседи нашему Окуню всучили в придачу к нормальной бабе. Только он ее от себя сразу прогнал, а никто другой не позарился!
Девочка шмыгнула носом и коснулась сзади рубахи Семена. Он это почувствовал и решил стоять на своем:
— А я говорю, что она красиво двигается! Пластика у нее хорошая!
— Что-что?! — искренне удивился Художник и, обращаясь к девочке, резко скомандовал: — Раздевайся! Быстро!
Ветка покорно распустила ремешок, стягивающий разрез на груди, и сняла через голову свой уродливый меховой балахон. Старик поднялся с колен и, подсвечивая себе коптящим фитилем, осмотрел скукоженную понурую фигурку девушки со всех сторон. От холода и страха кожа ее покрылась пупырышками, редкие тонкие волосики на предплечьях и голенях встали дыбом.
— Ну, — закончив осмотр, спросил старик, — и где же у нее эта самая «плас-тика»?
Честно говоря, Семен и сам не очень хорошо понимал, что это такое, но отступать, похоже, было некуда. Кроме того, он обнаружил, что Художник прав: та, которую он принимал за ребенка, на самом деле оказалась взрослой девушкой вполне «европейских» пропорций. Может быть, на манекенщицу она бы и не потянула, но где-нибудь на черноморском пляже, даже в разгар сезона, выглядела бы совсем неплохо — хоть в лифчике, хоть без.
— Сейчас увидишь, — авторитетным тоном заявил он. — Встань вот здесь и смотри. А ты, — обратился он к девушке, — перестань бояться! Кому говорю?! Та-ак! А теперь подними голову, плечи расправь — грудь вперед, спина прямая. Ну! Молодец! Слушай меня: сейчас я буду напевать, а ты танцевать. Ну, двигаться под музыку. Ты сможешь! — Он доверительно улыбнулся и подмигнул: — У тебя получится, я знаю!
Семен начал тихо и даже не очень фальшиво напевать тему из «Крестного отца». Размахивая светильником, он символически показал какие-то движения (сам он танцевать не умел). Похоже, девушка жутко стеснялась, но, кажется, не своей наготы, а того, что ее удостоили вниманием сразу две взрослых особи мужского пола. Однако Семену показалось, будто в ее взгляде и мимике проскользнуло нечто совсем другое. В общем, она начала двигаться. Сначала робко и неуклюже, а потом…
«Блин, — думал Семен, в который раз повторяя немудреный мотивчик, — да они тут что, все вундеркинды?! Самородки? Или просто очень восприимчивы?»
Очень скоро мурашки на коже девушки исчезли, а в движениях появилась откровенная эротика. И адресована эта самая эротика была не кому-нибудь, а ему персонально. «Пора кончать разврат», — решил он, когда почувствовал, что усилия Сухой Ветки не проходят для него даром.
Он дотянул тему до конца и умолк. Девушка остановилась. На лице ее читалось… Что? Разочарование? Сожаление, что остановили? В общем, что-то такое…
— Спасибо, Веточка! У тебя здорово получается! Одевайся…
— М-да-а, — покачал головой Художник. — Что-то в этом есть, ты прав. Только мне не нарисовать: непривычно как-то — баба и вдруг…
— Но ты согласен, что и в женщине может быть красота?
— Оказывается, может. Надо над этим подумать…
Девушка облачилась в свой балахон и теперь смотрела на Семена широко распахнутыми глазами. В полутьме казалось, будто они что-то излучают.
— Что ты стоишь, Веточка? — спросил Семен. — Все уже, спасибо, занимайся своими делами.
— Я тебе мясо пожарю… Можно?
— Ну, пожарь… — растерялся Семен.
Сухая Ветка повернулась и вприпрыжку помчалась к выходу. Уже издалека донесся искаженный эхом ее голос, что-то вроде:
— Хи-хи, Семхон сказал, что я красивая! И Художник сказал! Хи-хи!
«Мда-а, — подумал Семен. — Пустячок, а как оттягивает! Не зря же у воинов-зулусов была когда-то традиция после битвы „омывать топор“. Народная мудрость, блин горелый!»
Из пещеры он вылез уже в сумерках. Лагерь, казалось, вновь жил обычной жизнью, только мужчин заметно поубавилось. Семен вспомнил почему. Общаться с кем-либо ему совершенно не хотелось, и он побрел на окраину, к своему шалашу. Но не дошел, так как увидел, что возле его жилища горит костер. «Та-ак, приплыли, — подумал Семен. — Похоже, мне там действительно жарят мясо». Он сменил курс и отправился искать начальство. Ему бы хотелось поговорить с кем-нибудь одним с глазу на глаз, но не получилось — законодательная власть в полном составе заседала у Костра Старейшин. Семен остановился за спинами Медведя и Горностая и стал смотреть на Кижуча в ожидании, когда тот об