— Довольно! — резко бросил он в толпу. — Сыты по горло этой властью! Нынешнее правительство ни земли никогда не даст крестьянам, ни с войной не собирается покончить! Все брехня, болтовня пустая! Так что нам остается делать, братья? Немедля отобрать землю у помещиков! Если кто и покончит с войной, так это большевики! Только они сделают крестьянина хозяином земли. Вот кому должны верить трудовые люди — большевикам!
Дядя Гимай еще не кончил речь, как все потянулись на другой конец базара. Там у каменной лавки Левонтия было полно народу. Растрепанные, раскрасневшиеся русские тетушки били ногами о железную дверь, стучали кулаками о закрытые ставни и, стараясь перекричать друг друга, вопили злыми, пронзительными голосами:
— Давай хлеба! Карасину давай!
Их усердно подбадривали тетушки-татарки, стоявшие невдалеке большой обособленной группой.
— Правильно, тетеньки! — галдели они на все лады.
— Проучите их как следовает!
— Лучинковым дымом глаза насквозь выедает!
Русские тетушки продолжали яростно кричать и дубасить в дверь. Вскоре к ним присоединились и татарки побойчее. Однако лавка не открывалась, и дворовые ворота оставались запертыми.
— Ага! Поджали хвосты, собачье отродье! — заорал, потоптавшись на крыльце, один дядька. — Вы еще у нас попляшете!
На подмогу женщинам пришли мужики. Расшатав коновязный столб, вырвали его и, держа на весу, стали бухать им в дверь:
— Раз, два!
— Раз, два, взяли!
От каждого удара сотрясались стены, со звоном вылетали стекла, железная дверь корежилась, скрипела. Во дворе бешено залаяли собаки, кто-то заплакал, завыл дурным голосом.
Наконец дверь подалась, вдавилась внутрь, и тут же все кинулись в лавку.
IV
Царя свергли. Это, конечно, было здорово! Не стало урядников, стражники тоже подевались куда-то. Говорили, что скоро дойдет черед до помещиков и буржуев, что было бы просто распрекрасно. Теперь оставалось ждать, когда наконец перевернется вверх тормашками старая жизнь и наступит новая.
Но какой будет та новая жизнь? Какое принесет нам облегчение, каким образом спасет нас от нищеты?
Мы, старые друзья-товарищи, частенько ломали над этим голову. Один Хакимджан оставался безучастным, молчал.
— Ты чего молчишь? — пристали мы к нему.
Хакимджан открыл рот, показал шатающиеся зубы. Из десен его сочилась кровь.
— Не могу я разговаривать, — с трудом произнес он.
— Это потому, что соли нет, — сказал Шайхи. — И хлеб без соли и варево.
Нам страшно захотелось есть. Сколько уж лет мы не видали настоящего хлеба. Всё с картошкой или с лебедой.
— Эх, ежели бы вдоволь ржаного хлебушка пожевать! — проговорил Шайхи, потирая живот. — Хоть бы раз в два дня!
Нимджан оглядел нас красными, гноящимися глазами. Дома он каждый вечер должен был сидеть у чадящей лучины и срезать обгарный ее конец.
— Может, при новых законах и карачин появится, — сказал он, вытирая рукавом глаза.
В последнее время Ахмет стал какой-то порывистый, будто молодой скакун перед сабантуем. Он то и дело прибегал в деревню и торопливо передавал нам все, что видел и слышал у хозяев, в помещичьем доме.
— Знаете, как в имении закрутились! Точно в гнезде осином. Офицеры из Казани наезжают. Толкуют ночь напролет о чем-то, а наутро опять в город скачут.
Ахмет обегал все углы и закоулки, где собирались люди, разузнавал что-то и снова наведывался к нам.
— Нет ли в газетах чего нового насчет помещиков? — интересовался он. — Отчего наши заерзали, будто на горячую сковороду попали?
Газеты мы брали у муллы или у учителя. А на страницах газет, что ни день, появлялись новые слова: «национальный совет», «национальная автономия», «прогресс», «Учредительное собрание»…
Однако для наших ушей были куда милее простые, что мы вычитывали из «Красного знамени» Мулланура Вахитова: «Все земельные угодья — крестьянам!», «Долой угнетателей, долой помещиков!», «Свобода народа — в его собственных руках!», «Вставай, подымайся, трудовой народ!»
Мужики впали в раздумье. Послушают на базаре речи всякие и затылки чешут. В какую сторону все-таки повернутся дела? Кто из дравших горло с телеги посильней? Кому из них верить, кто вызволит из беды?
Деревня насторожилась. Никто теперь не отправлялся в далекий путь. Солдаты, воротившиеся на побывку, старались под любым предлогом оттянуть отъезд из дому. Откладывались намеченные свадьбы и другие большие дела. Словно не сегодня-завтра должно было случиться что-то очень важное.
Из Арска то и дело присылали бумажки с требованиями зерна или какой скотины. Староста шумел в караулке, приказы всякие давал, но, сколько ни грозился, мужики и в ус не дули. Нынче в деревне распоряжались увечные солдаты да бывалые люди, вроде моего Мухамметджана-джизни.
Притопал раз староста с бумажкой с печатью.
— Писаря едут, на зерно опись учинять, — объявил он. — Смотрите, чтоб ни одного золотника не смели утаивать!
Все ощетинились. Но Мадьяр от души рассмеялся.
— Видать, начальство твое на голову захромело, — сказал он. — Где нынче это зерно, чтоб описи составлять? В закромах пусто-гладко, мышь сверху сверзится — голову расшибет!
— Не у тебя, так у других запишут! — огрызнулся староста.
Дальше разговор пошел покруче:
— Ага! Стало быть, поначалу записать, а потом забрать подчистую! Держи карман шире!
— Спервоначалу писаря заявятся, а потом другие, скажут: «Давай, давай!»
— Народу и без того жрать нечего! У бедных солдаток вся еда — крапива с лебедой. Дети пухнут с голоду! — вступил в разговор Мухамметджан-солдат. — В Арске найдутся люди, которые поддержат нас!
На том и порешили: писарей в деревню не пускать, от описи отказаться. Больше в казну хлеба не давать. Без хлеба не больно-то повоюют!
В те дни возвратился с фронта молодой зареченский мужик.
— На войне, будто в ледоход весной, — рассказывал он, — все трещит, ломается!
Мухамметджан-солдат принялся расспрашивать:
— У нас тут разное болтают. Генералов, мол, ни во что не ставят, солдаты, мол, всему голова.
— Верно болтают. Тю-тю те времена, когда тряслись перед генералами. Теперь, что солдатский комитет порешит, то и закон. Не повинуешься, так прощевайся со своим командирством!
— Поговаривают, что пора новое правительство скинуть, — вступил в их беседу Вэли-абы. — Как у солдат настроение насчет этого?
Ответ был короткий:
— И помещиков, и министеров, всех — к черту! Землю отберем! Устроим истинную рвалютцию!
Видно, жизнь начинала принимать крутой оборот. В Янасале не утихал шум, всюду толпились люди, время от времени то на нашей стороне, то в заречье слышался стук конских копыт.
— Йа, аллах, не оставь нас, сирот, своими милостями! — часто шептала мать. — Да будет все к добру, благополучию!
V
Утром, еще и не рассвело совсем, а деревня уже была на ногах. Мы с Хакимджаном поспешили за овины, куда стекался народ. Там уже собрались и солдаты и ребятня. Туго подпоясав бешметы, будто ждал их дальний путь, один за другим подходили старики. Кто с вилами, у кого топор за поясом. Кое у кого из мужиков за плечами висели охотничьи ружья.
Все были встревожены, смущены и не без опаски поглядывали на видневшуюся отсюда усадьбу, расположенную с края Березовки, на высокие дворовые строения под железной крышей, на огромные, сверкающие окна помещичьего дома.
Сэлим, недавно вернувшийся по болезни из армии, поежился.
— А не напустят на нас стражу с винтовками? — тихо спросил он.
— Кто станет вступаться за помещика? — фыркнул дядя Гибаш.
— Как знать! Ежели денег поболе даст…
— Да разве в деньгах сейчас дело? — сердито оборвал его Мухамметджан-солдат. — Я, может, иголки чужой не коснусь. Есть на свете справедливость или нет? Вот во что упираются нынче дела!
Люди начали терять терпение:
— Давайте трогаться! Чего ждем?
— Вон и березовские мужики собрались!
— Пошли, двинемся!
В это время, еле переводя дух, прибежал Юсуф со своими десятниками. Теперь он назывался не старостой, а председателем деревенского комитета. После свержения царя, когда появились всякие комитеты, богатеи всё сделали, чтоб туда послушных людей провести. Но все равно никто Юсуфа за начальство не признавал, особенно солдаты.
— Стойте, стойте! — крикнул Юсуф с ходу. — Не торопитесь. Обдумать надо, обсудить! Зачем нам против правительства выступать!
Несколько человек разом вздыбились против него:
— Чего с ним разговаривать? Не слушайте старого приспешника!
— Люди, мужики! — продолжал Юсуф. — Правительство прирежет беднякам наделы, отпустит хлеба! Уездный комиссар собственным языком говорил про это. Пусть только война кончится! В тот же день!..
— Ха-ха-ха! — раздался хохот. — Скоро, стало быть!
— В судный день, коли будет суждено!
— Не верьте, все обман! И начальство и помещики — одна шайка, из одной реки воду пьют!
— Нечего тебе здесь делать! И сам ты застарел, и печать у тебя еще царской поры!
Однако Юсуф не намерен был сдаваться.
— В своем ли вы разуме? — надрывался он криком. — Вы же на разбой, на грабеж идете! Давайте потолкуем по-доброму с Николаем Прокопичем! Может, сам землицы уступит!
— Не о чем нам с ним толковать, мы за своей землей идем!
— Дедов наших земля!
— Чего языки-то напрасно трепать? — загудел над толпой голос Вэли-абы. — Ходили к нему, просили. Знаешь, что ответил твой Прокопич? «Если вам здесь земли не хватает, катитесь в Сибирь, вас там дожидаются». Слышали?
Народ еще пуще разбушевался:
— Гнать Цызганова! Чтоб следа от него не осталось!
— Долой чужака!
Из толпы выделился и подошел к Юсуфу Мухамметджан-солдат. Несмотря на раннюю пору, он побрился, надел свой праздничный шахтерский пиджак со стоячим воротом и медными пуговицами. Взмахнув палкой, он показал Юсуфу на помещичьи владения:
— Скажи, Юсуф, вон там, на восходе солнца, кто землю нашу заграбастал?