Об этом я подумаю завтра. Или позже, когда найду в себе силы.
– Алин, Алина, ты чего? – Тёмкин голос мне наверняка снился.
Он ведь далеко. Он сейчас должен быть в Москве, строить карьеру, просыпаться рядом с Флоранс… Я вспомнила, что слышала этот же голос ещё там… где всё случилось…
– Доктор! – голос перемещался, звуча то ближе, то дальше от меня.
Но всё это не было важным. Я почувствовала укол, совсем неболезненный, по сравнению с наполняющей меня ИСТИННОЙ болью. А потом уплыла куда-то, где не было ни звуков, ни чувств, ни понимания…
Когда я проснулась в следующий раз, глаза распахнулись уже сами собой. Это действие даже почти не вызвало боли.
Я лежала в той же самой палате, что и несколько дней назад, ну или очень похожей. В вазе на тумбочке стоял букет цветов. Чайные розы. Такие выращивает дедушка. Я глубоко вдохнула, чтобы ощутить их аромат. И грудь тут же прострелило острой болью.
Так, с этим понятно. Стоит быть поаккуратнее.
Я осторожно, на пару миллиметров, двигала по очереди руками и ногами, проверяя, чем могу пользоваться, а что нужно особенно беречь.
Правую руку, уложенную в лангету, простреливало от запястья до плеча, было больно дышать, и раскалывалась голова, всё остальное – более-менее терпимо.
Самым страшным было ощущение внутренней пустоты, но об этом я старалась не думать.
Когда в палату вошёл доктор, тоже уже знакомый, я сразу поняла, что он собирается сказать. И оказалась права на все сто.
– Мне очень жаль, – сообщил врач, – ребёнка спасти не удалось.
По глазам я видела, что ему и правда жаль. Ещё молодой, не покрывшийся коростой защиты от страданий пациентов, он умел сопереживать. Но от этого становилось ещё тоскливее, я сморгнула слёзы и повернула голову к окну, вполуха слушая о своих повреждениях.
Сотрясение мозга, перелом правой руки, двух рёбер и множественные ушибы – ничего нового. Это я уже и так поняла.
Встреча с родителями прошла тяжелее.
Как только Саша присела на край больничной кровати и взяла меня за руку, потекли слёзы. Я не могла вымолвить и слова. Да и они тоже. Так и сидели молча. Папа с одной стороны, Саша с другой, а в центре – плачущая я.
А потом зашёл Тёма, оказывается, он находился рядом всё это время. Значит, мне не приснился его голос. Он тоже плакал, наверное, ему уже сказали о выкидыше. В его взгляде было столько жалости ко мне и любви, и обещания быть рядом, что у меня запершило в горле.
И я была благодарна медсестре, сделавшей мне укол, после которого потянуло в сон. Видеть плачущего Тёму оказалось непростым испытанием.
Но, когда я снова проснулась, Тёмка был первым, на кого наткнулся взгляд. Он дремал в стоявшем у окна кресле, и последние солнечные лучи падали на его умиротворённое лицо. Хотелось подойти, обнять, прижаться, вдыхая родной запах, провести по волосам. И я даже обрадовалась, что не могу подняться с постели и наделать глупостей.
У Тёмки своя жизнь в Москве, ему светит блестящая карьера, и я ни за что не стану помехой, стоящей у него на пути. В данный момент я казалась себе древней развалиной, для которой всё уже закончилось. И нельзя мешать тем, у кого впереди – будущее.
– Как ты себя чувствуешь? – Тёма открыл глаза, и я не успела отвести взгляд в сторону. Он заметил, как я его разглядывала.
– Нормально, – после долгих часов молчания голос сипел. Я откашлялась и тут же пожалела об этом – грудь обожгло болью. На мгновение скривилась, но продолжила говорить, он должен понять, что ему тут не место: – Что ты здесь делаешь? Разве ты не должен быть в Москве? Осваиваться на новой работе?
– К чёрту работу, – Тёма взял мою левую руку, легонько сжал и поцеловал пальцы, – я буду рядом. Столько, сколько понадобится, чтобы…
– Нет, – прохрипела, перебивая его, – ты должен уехать.
– Но…
– Я хочу, чтобы ты уехал, – не знаю, как я сейчас выглядела, и было ли выражение моего лица достаточно серьёзным, но в голос постаралась вложить всё убеждение, на которое была способна: – У нас ничего не вышло и не выйдет. Я буду тянуть тебя ко дну. И через пару лет ты меня возненавидишь. Возвращайся и живи своей жизнью, а я буду жить своей.
Я закрыла глаза. Не могла видеть боль, мелькнувшую в его взгляде. Прости, Тёмка, но так будет лучше. В первую очередь для тебя самого. С сосущей пустотой внутри я вряд ли когда-нибудь смогу быть счастливой. Не хочу лишать этого и тебя.
Когда снова открыла глаза, в палате никого не было.
Я снова осталась одна…
* * *
– Что ты решил? – мама смотрела пытливо и вместе с тем сочувствующе.
– Не знаю, мам, – Артём сделал глоток холодного домашнего лимонада, который, как и у ба, в этом доме летом не переставали готовить, несмотря на то, что дети давно выросли. – Алина хочет, чтобы я уехал. Говорит, что у нас ничего не выйдет. Но как я могу бросить её в таком состоянии?
– Тём, – мама опустилась рядом и накрыла его руку своей, – дай ей время. На неё сейчас слишком много навалилось, она запуталась.
– Мне кажется… – Артём на секунду замолчал, но всё же высказал то, что мучило его: – Мне кажется, она и правда меня не любит. Я ей не нужен. А то, что было… это всего лишь желание вкусить запретный плод…
Он посмотрел на маму в надежде, что та опровергнет его слова, скажет, что он не прав, что Алина любит его, что они будут вместе. Но Саша опустила взгляд, а когда наконец подняла, Артём не мог ничего прочитать в её глазах.
– На какое-то время мне показалось, – наконец произнесла она, – что вы нашли друг друга. Но сейчас, думаю, тебе и правда лучше уехать. Алинке нужно время, чтобы успокоиться и обдумать всё, что произошло. А ты требуешь от неё немедленного решения…
Артём опустил голову, а затем медленно кивнул.
– Наверное, ты права… вы обе правы… Но я же могу с ней попрощаться?
– Если она захочет, – отрезала мама, и Тёма понял, что не станет спорить, если Алина откажется его видеть.
– Когда у тебя самолёт в Москву?
– В семь утра.
Он посмотрел на часы. Было уже десять вечера. А затем перевёл вопросительный взгляд на мать.
– Поехали в больницу, – решила она и поднялась. – Я скажу отцу.
Через пять минут они уже сидели в машине. Тёма был уверен, что папа воспротивится его поездке к Алине, он всё ещё не мог простить сыну роман со сводной сестрой. Но тот на удивление не высказал никаких возражений.
Иногда Артём поражался, как мама умеет находить подход к этому непростому человеку. В том, что касалось дел душевных, отец всегда уступал её мнению.
В больнице было тихо. На входе им сообщили, что приёмные часы закончились, но пошли на попятный, услышав про платную палату. Если деньги решают и не всё, то очень многое. Это Артём давно понял.
Алина не спала. Она лежала на больничной кровати и с отсутствующим видом смотрела телевизор с выключенным звуком. Услышав скрип открывающейся двери, повернула голову в их сторону.
Сердце Артёма сжалось от боли и сочувствия. Такой несчастной выглядела его Алинка. Бледнее осунувшееся лицо, заклеенная белым пластырем гематома с ранкой на лбу, тёмные круги под глазами, лангета на правой руке и натянутое по грудь одеяло, из-под которого виднелась просторная ночная рубашка, скрывающая бинты.
Этот Антон, белобрысая сволочь, посмевшая тронуть Алинку, должен получить по заслугам. Артём уже оставил свои показания в полиции и выступит в суде, чтобы убедиться, что этого гада закроют и надолго.
– Привет, – Алина смотрела растерянно.
– Здравствуй, милая, – мама села на краешек постели и, наклонившись, легко поцеловала Алинку в лоб. – Тёма уезжает и хочет с тобой попрощаться. Ты не против?
Алинка долго молчала. И Артём уже решил, что не получит ответа, но вдруг она согласно кивнула головой.
– Я вас оставлю ненадолго, – сказала мама и тактично покинула палату.
Тёма сел в кресло, после той отповеди приблизиться и взять её за руку, как хотелось, он не решался.
Алина снова повернула голову и смотрела в телевизор. Звук был выключен, и только цветные картинки меняли друг друга.
Слова подбирались сложно, но Артём должен был их найти и сказать. Теперь, глядя на Алину, он был практически уверен, что она не захочет быть с ним. В ней что-то изменилось. Сейчас в больничной постели в полутора метрах от него лежала совсем не прежняя Алина, не его сводная сестра. Это была совершенно другая женщина, взрослая, прошедшая через тяжёлые испытания и почти сломленная.
И он, Тёма, который мечтал помочь, быть рядом, сделать всё, чтобы она снова могла смеяться, оказался бессилен что-либо исправить. Эта невозможность что-то изменить грызла изнутри.
Ему оставалось только одно…
– Прости меня, – попросил он. Алина повернула голову и вперила в него удивлённый взгляд. – Это я виноват. Мне очень жаль, что всё так произошло. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива. Даже если и не со мной…
Она по-прежнему молчала, но по щекам потекли слёзы. Чёрт! Он опять заставил свою девочку плакать.
Тёма пересел на край кровати, а затем и вовсе прилёг рядом с Алиной. Гладил её щёки, вытирая слёзы, и говорил, говорил… О том, что завтра отправится в свою первую командировку, что волнуется и боится ударить лицом в грязь, о Петре Семёновиче, оказавшемся мировым мужиком, и Курчанской, у которой есть, чему пучиться.
Что Алина уснула, он заметил не сразу. Просто в какой-то момент почувствовал, что её дыхание стало ровным и глубоким, слёзы высохли, и теперь его девочка выглядела умиротворённой.
– Прости меня, – шёпотом повторил Артём, осторожно поцеловал рубиново-красные на бледном лице губы и вышел из палаты.
Назад ехали молча. Мама по его лицу поняла, что они с Алиной расстались, и не задавала вопросов. Дома помогла ему собрать вещи из списка Курчанской, потому что в десять утра он должен быть на взлётной полосе, к себе в квартиру заехать не успеет. Из одного аэропорта – сразу в другой.
Это даже и к лучшему, видеться с Флоранс, разговаривать с ней совсем не хотелось. А на долгие объяснения у него не будет времени. Вот вернётся из командировки, тогда и расставит все точки над «i». Она хорошая девушка и не заслужила лжи. Будет лучше, если Флоранс вернётся в Лондон к матери и отчиму.