Я не хотела видеть Тёму и вот теперь… Я могу не увидеть его больше никогда.
В Москву поехали все. И Джек тоже. В этом странном состоянии оцепенения, среди нереальности происходящего мы цеплялись друг за друга, как будто это помогало нам оставаться в здравом уме.
В госпиталь нас всех не пустили. Два человека, и всё. Никто не предложил принимать решение, делать выбор. Просто ба взяла у меня поводок, а Саша сжала пальцы, и мы с ней вместе двинулись навстречу неизвестности.
Палата была общей. В ней лежали четверо мужчин, разделённые только плотными занавесками, которые сейчас были отдёрнуты. Все четверо спали или были без сознания. В палате слышался только размеренный писк приборов.
Похоже, здесь нет Тёмы?
У троих лица были открыты, у четвёртого бинты покрывали не только лицо, но ещё шею и часть груди.
– Мам, мы ошиблись номером палаты, здесь нет Тёмы… – тихо произнесла я, а Саша вдруг сдавила меня в объятиях и зарыдала.
– Дочка, девочка моя, – она обнимала меня и исступленно целовала. Я не сразу поняла, что впервые назвала её мамой. Кажется, в мыслях я уже давно начала называть её этим словом. Оно казалось правильным. Но в горле рос комок, не позволяя вымолвить ни слова.
– Вы к кому? – вдруг раздался от двери женский голос.
– К Логинову, – глухо ответила Саша.
Медсестра подошла к кровати забинтованного мужчины и сняла со спинки папку-планшет с прикреплённым к ней листком бумаги.
– Состояние тяжёлое, пока прогнозов не даём…
Саша осела на пол. А я, недоумённо уставившаяся на забинтованное лицо мужчины, этого даже не заметила. Это Тёма? Это правда Тёма? Это о нём сейчас говорила медсестра – прогнозов не даём?
И вдруг до меня дошло, что Саша на полу.
– Мама, – я опустилась на колени, пытаясь приподнять её, – мамочка…
Слёзы текли из глаз, но я даже не пыталась их вытирать. Как же это могло с нами случиться?
Сестра принесла смоченную нашатырём ватку. Саша вдохнула резкие пары и открыла глаза. Вопросительно смотрела на меня, словно прося подтвердить, что весь этот ужас ей приснился.
Медсестра не позволила нам остаться в палате. Помогла вывести маму в коридор, усадила нас на диванчик и посоветовала звонить.
– Если его состояние изменится – вам сообщат, – и ушла.
Не знаю, сколько мы там просидели, обнявшись, цепляясь друг за друга в поисках поддержки. Нас нашёл папа. Он уже переговорил с врачом и теперь пытался увести маму домой.
Бабушка сказала, что зайдёт за продуктами, не дело, если мы умрём с голода. И я напросилась с ней.
Папа с мамой, дедушкой, Гришкой и Джеком отправились домой, а мы двинулись к супермаркету.
Ба взяла тележку и покатила её вглубь супермаркета, а я прицепом шла за ней. Правда почти не смотрела по сторонам, не могла сосредоточиться. Я вдруг поняла, почему это случилось, и теперь мне требовалось подтверждение моей догадки.
– Ба, – спросила, когда она остановилась в молочном отделе, – это из-за меня?
Бабушка подняла голову, оторвавшись от изучения состава творога, посмотрела вопросительно.
– Если Тёма умрёт, я буду виновата, потому что он уехал из-за меня…
– Девочка моя, – она уронила куда-то пачку с творогом и обняла меня, а я уткнулась ей в грудь, всхлипывая, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и падают на бабушкину блузку, – ты не виновата. Он сам выбрал профессию, и она ему нравится, уж можешь мне поверить. И самое главное – Тёма не умрёт.
– Обещаешь? – дрожащим голосом спросила я.
– Обещаю, – твёрдо ответила она. И я ей поверила.
* * *
Тёма проснулся через шесть дней.
Не знаю, как папе это удалось, но мы с мамой получили разрешение его навещать. К этому времени Тёмку уже перевели в отдельную палату.
Когда мы вошли, я даже не сразу поняла, что он уже не спит. Больше не было равномерного писка приборов и шипения воздушного клапана. Тёма дышал сам. И даже умудрился посмотреть на нас тусклыми глазами в красных прожилках – всё, что можно было разглядеть сквозь бинты.
– Сынок, – мама опять заплакала, а я встала рядом и обняла её, поддерживая. И постаралась улыбнуться Тёме сквозь выступающие слёзы. Всё будет хорошо, вместе мы справимся.
– Выздоравливай, Тёмка, мы очень тебя ждём дома, – сказала ему чистую правду.
Ба и деда забрали Гришку и уехали через две недели, когда довольный румяный врач, от которого пахло сдобными булочками, сказал, что опасности для жизни больше нет, но какой эта жизнь будет дальше – зависит от многих переменных.
А мы с родителями остались. Я позвонила Василию и извинилась, что так его подвела. Но он оказался человеком понимающим, ни разу меня не упрекнул и пожелал выздоровления Тёме.
Мы с ним проводили много времени, но не заговаривали о прошлом. Его ожоги и переломы заживали. Опасения вызывала только нога, но мы все надеялись, что операция поможет, и Тёмка снова сможет ходить.
Флоранс при мне приходила всего дважды и не задерживалась дольше пяти минут. Наверное, ей было сложно видеть своего жениха в таком состоянии, но я не могла ей сочувствовать. Мне казалось, что Тёму расстраивают эти визиты.
А потом ему сняли повязки с лица и груди.
Мы с мамой решили поехать к нему с самого утра, пришлось ждать, пока врач покинет палату. Нам доктор улыбнулся и сказал, что выздоровление идёт полным ходом, можно готовить пациента к операции на колене.
Когда мы вошли, улыбающийся Тёмка уже полусидел, поддерживаемый удобной больничной кроватью. Я сдержалась и не ахнула, но сильно сжала мамину ладонь. Её лицо посерело, но она улыбнулась Тёмке в ответ, хотя губы дрожали.
– Привет, – он не замечал наших, изо всех сил сдерживаемых эмоций, – наконец-то с меня сняли эти дурацкие бинты. Василёк, – так звали молоденького медбрата, – обещал принести зеркало.
– Как зеркало… – мама ещё больше побледнела и растерянно посмотрела на меня. – Может, не надо?
Я тоже думала, что с зеркалом стоит подождать, и прежде как-то подготовить Тёму к тому, что он увидит. Вся правая сторона лица, ухо, шея и часть груди представляли собой уродливый неровный шрам от ожога. Пострадавшее веко почти соединилось с нижним, оставив открытой чуть больше половины глаза.
– Здравствуйте, – Василёк с зеркалом просочился мимо нас.
– Не надо, – мы с мамой одновременно рванулись к нему, протягивая руки, чтобы отобрать зеркало.
– Почему не надо? – Тёмка насторожился и изменившимся голосом велел медбрату: – Давай сюда.
Зеркало он не выронил, и я удивилась его мужеству. Артём долго разглядывал себя, а потом криво улыбнулся и охрипшим голосом произнёс:
– Да я теперь Квазимодо.
Мы с мамой словно отмерли и принялись наперебой убеждать Тёмку, что косметическая хирургия сегодня способна творить чудеса, и вскоре у него будет отличное новое лицо, ещё лучше прежнего.
Но, кажется, мы перестарались, потому что Тёма резким жестом сунул зеркало в руки замершему испуганно Васильку и буркнул нам:
– Я не хочу новое лицо, хочу своё, прежнее.
– Тёмочка, ты уже не спишь? – разумеется, Флоранс выбрала наилучший момент, чтобы впорхнуть в палату, наполняя её запахом дорогих духов.
Француженка была одета в стильный плащик, который так хорошо на ней сидел, что стоил явно не меньше моей месячной зарплаты, и туфли на умопомрачительных шпильках. При всём том двигалась она изящно, словно порхала по воздуху.
Взглядом Флоранс сразу отыскала Тёмку и словно наткнулась на невидимую стену. На её лице отразилась целая гамма эмоций: ужас, неверие, брезгливость. После каждой смены менялось и выражение лица Тёмы, оно становилось всё мрачнее.
– Ой, я, наверное, вам помешала, зайду позже, – высоким голосом пропищала она и бросилась вон из палаты.
«Ну уж нет, сучка», – подумала я и помчалась за ней.
– Стой! – в коридоре мне удалось догнать француженку. Поскольку она не останавливалась, пришлось ухватить её за плечо.
– Пусти! – Флоранс дёрнулась, но я держала крепко. Не позволю этой вертихвостке обижать Тёму.
– Ты что творишь? – зашипела я на неё. – Он только узнал, как теперь выглядит, ему очень больно. Ты должна быть с ним. Ты же его невеста. Как ты можешь так поступать?!
– Я его невеста? – она засмеялась каким-то ненатуральным смехом, а потом зачастила, иногда забываясь и переходя на французский: – Я его невеста?! Я та самая его невеста, занимаясь с которой любовью, он произносит совсем другое имя. Знаешь какое? Алина! И во сне он зовёт тебя, а не меня, свою невесту. И даже это кольцо, – она сунула мне под нос свою руку, – оно мне велико, понимаешь? Сначала я решила, что он не угадал с размером, но потом поняла – Тёма выглядел слишком удивлённым, когда я его нашла, а ещё смутился. Понимаешь? Он купил кольцо не мне, просто забыл о нём… Но я всё равно его носила! Я думала, что сумею тебя заменить, убрать из его мыслей, выгнать из нашей спальни. И я очень старалась. Я хотела бороться за него, но сейчас… – она вдруг скривилась, всхлипнула и села на стоявший рядом диванчик. – Это просто ужасно. Я не могу…
– Ты нужна ему, – я отказывалась принимать услышанное. Тёма всё ещё любит меня? Нет, я не буду об этом думать и на что-то надеяться. У него есть невеста, и она просто обязана быть рядом с ним.
– Нет, – глухо произнесла Флоранс, резко прекращая плакать и поднимая на меня усталый взгляд. – Это ты нужна ему. А я возвращаюсь домой.
Она сняла кольцо и сунула мне в руку. После чего поднялась, вскинула голову и, выпрямив спину, зашагала прочь по коридору. А я осталась сидеть на диванчике. На раскрытой ладони лежало красивое золотое кольцо с сияющим в ярком свете больничного коридора камнем.
Повинуясь какому-то наитию, я надела его на безымянный палец. Кольцо оказалось мне в пору.
Тут же сняла и вытерла руку о платье. Огляделась по сторонам, как будто совершила какое-то преступление. По крайней мере, чувствовала я себя именно так.
Кольцо сунула в карман. Потом подумаю, что с ним делать, и как рассказать Тёме, что у него больше нет невесты.