Надо поговорить с мамой. Вместе мы что-нибудь обязательно придумаем. Убедив себя в этом, я вернулась в палату.
Дни до операции пролетели очень быстро. Мы все поддерживали Тёмку, поэтому бояться было некогда. Зато теперь, когда его увезли в операционную, каждый остался наедине со своим страхом.
Я только и успела, что сжать его руку на прощанье и поймать благодарный взгляд. С левой стороны. На какой-то миг мне даже показалось, что это прежний Тёма.
Но это было не так.
Он очень изменился. Замкнулся в себе. Несмотря на все наши старания, почти не удавалось его расшевелить.
Хотя были и некоторые плюсы в этом его состоянии: на известие об отъезде Флоранс Тёма отреагировал весьма спокойно. Либо его это сейчас мало волновало, либо маме удалось подобрать правильные слова. Но мне казалось, что дело не в этом.
А может, я просто надеялась…
Доктор предупреждал, что операция будет долгой, что она займёт несколько часов, но родителям всё равно пришлось уговаривать меня ненадолго вернуться домой.
– Ты совсем забросила Джека, – укоризненно произнёс папа, и я почувствовала вину.
Я действительно его забросила.
Мы вернулись домой. Пёс радостно бросился ко мне, пытаясь лизнуть в лицо.
– Мы пойдем, погуляем, – с улыбкой сообщила я родителям, когда Джек с поводком в зубах сел у порога.
В парке было хорошо. Зеленела молодая листва и трава, цвели каштаны и одуванчики. Вовсю пахло подступающим летом.
На скамейках сидели влюблённые парочки. Мамочки с колясками прогуливались по аллеям. А озорные карапузы, уже способные ходить, веселились на детской площадке.
Мы с Джеком ушли подальше и разместились в траве на противоположном берегу пруда.
Сюда доносились отдельные детские выкрики, слышался смех.
А я подумала о своём малыше. Ведь если бы… Ведь всё могло быть иначе. И сейчас я прогуливалась с коляской по параллельной аллее. Вместе с Тёмой.
Нет, я не должна об этом вспоминать. Слишком больно. Что плачу, заметила, только когда слёзы начали капать на платье. Джек заскулил и подполз ближе, положил голову мне на колени, заглядывая в глаза. И я разрыдалась. Весь ужас последних месяцев, всё, что так долго копилось, вырвалось наружу.
Я легла на бок, обняв пса и положив на него голову. Джек не шевелился, позволяя мне изливать своё горе. Я плакала долго, пока окончательно не выбилась из сил. Потом мы просто лежали, наблюдая за бегающими детьми.
Мне стало легче. То, что мучило меня так долго, ушло. Рассосалось. Почему-то только сейчас мне стало ясно, как глупо я себя вела. Отвергала свою семью, их помощь, а ведь они старались быть рядом, помогать мне, даже когда я не просила.
И Тёма…
Я прогнала его, а он купил мне кольцо. И я могла бы его носить, если бы не была такой непроходимой идиоткой. Он любил меня, я любила его, что ещё мне было нужно?
– Я дура, Джек, – придремавший пёс приоткрыл один глаз. И я восприняла это в качестве предложения продолжить самобичевание. – Понимаешь, я наделала много ошибок, обижала тех, кто меня любит. Но теперь… теперь я во что бы то ни стало помогу ему встать на ноги, стать прежним. И когда он станет тем Тёмой, кого я когда-то знала, попытаюсь снова завоевать его любовь… Как думаешь, получится?
Я вопросительно посмотрела на Джека, он подскочил и коротко гавкнул. Надеюсь, это означало согласие.
Теперь, когда у меня появилась цель, всё стало простым и ясным. Мучившие меня сомнения рассеялись окончательно, и я воспрянула духом. У нас всё будет хорошо.
Операция прошла успешно. Доктор благоухал антисептиком и выглядел уставшим, но был явно доволен.
Но первые дни после неё прошли очень тяжело. Новый сустав, словно бы размышлял – приживаться ему или нет. Возможно, Артёму было даже хуже, чем после взрыва. Ведь тогда он был без сознания и не чувствовал боли. А сейчас Тёма страдал, но пытался скрывать это от нас.
К тому же он начал всё дальше от нас отдаляться. Погружался в своё личное горе, куда никому не было ходу. И мне тоже. Тёма мог подолгу смотреть в окно, не поворачивая головы, если его не окликнуть. Но и на своё имя он не всегда реагировал с первого раза.
Тёма словно ускользал от меня…
Но я была как бульдозер – настроена на позитив, и ничто не могло меня заставить свернуть с верной тропы.
Я проводила с ним каждый день. Сначала приносила настольные игры, но Артём видимо отвлекался, периодически стискивая зубы и втягивая воздух. Затем настала очередь телевизора, и поначалу всё шло вроде даже неплохо: мы оба выяснили, сколько всякой развлекательной ерунды идёт по всем каналам. Но скоро и это перестало его занимать.
И тогда я принесла папин детектив. Помнится, в детстве мы тайком таскали его книги. Саша не разрешала нам их читать, потому что считала, что некоторые сцены слишком кровавы для нежной детской психики. И мы читали тайком, с фонариком под одним одеялом.
Это были хорошие воспоминания, и я надеялась затронуть те самые струны в его душе, которые помогли бы вернуть мне прежнего Тёмку.
– Зачем ты это делаешь? – спросил он на третий день. Нужно было признаться, что мой план провалился, но я отказывалась отступать.
– Что делаю? – спросила с деланным изумлением, пытаясь мысленно просчитать его реакцию на мои возможные варианты ответа.
– Возишься со мной, – Тёма произнёс это так, как будто я делала что-то неимоверно глупое и раздражающее его. – Даже папа с мамой стали реже приходить, чтобы ты могла больше времени проводить со мной. Я же не идиот, я вижу ваши переглядывания.
Я смутилась. Мне казалось, что мы с родителями хорошо держимся и скрываем свои переживания.
– Зачем тебе это нужно? Впрочем, не говори, я сам всё знаю, – Тёма отвернулся к окну, и я мысленно застонала, разговор явно уходил в сторону от тропы позитива.
– Тём… – начала я, но он меня перебил.
– Мне не нужна твоя жалость, поняла? – Артём произнёс это так жёстко, как никогда прежде не заговаривал со мной. – Я предлагал тебе всё. Хотел быть с тобой, но был тебе не нужен. А теперь я уродливый инвалид, и ты сидишь со мной целыми днями как добропорядочная сиделка… Мне это не нужно. Уходи.
– Тёма… – я смотрела на него испуганно. Он что, и правда меня гонит? Я не хотела в это верить, но Артём уже отвернулся к окну, показывая, что моё присутствие здесь излишне.
Я медленно поднялась со стула. Положила книгу в сумку. Оправила платье. Растерянно обвела взглядом палату и заметила, что стакан пустой. А ведь кувшин поднимать лёжа неудобно. Налила в стакан воды, подвинула его ближе к Тёме. Потом отнесла стул к стене.
Всё это я делала медленно, как будто эти простые действия могли бы помочь оттянуть тот миг, когда мне придётся уйти.
И всё же, остановившись у кровати, я набрала воздуха, чтобы сказать… А что я могла ему сказать, кроме того, что мы все уже неоднократно ему говорили?
Мне ничего не оставалось, как принять неизбежное, развернуться и выйти из палаты. Если Тёма не хочет больше меня видеть, я не должна его принуждать.
Уже подошла к двери. И даже взялась за ручку. А потом подумала, какого хрена я делаю? Разве не повторяю сейчас ту же самую ошибку, отказываясь от Артёма?
Решительным шагом вернулась к нему, бросила сумку на стул. Скинула балетки. Тёма даже повернул голову, взглянул на меня хмуро и слегка удивлённо. Но меня это не остановило.
Я легла на край кровати, вытянувшись вдоль Тёминого тела, обняла его, положив голову на грудь. Так говорить было намного проще. Слова сами просились наружу, даже не нужно было их подбирать.
– Я здесь, потому что люблю тебя. Потому что нужна тебе так же, как и ты нужен мне. И я тебя больше не оставлю, как бы ты меня ни гнал.
Я почувствовала содрогания и подняла голову. Он что, плачет? Тёмка обхватил меня руками, сжал крепко, почти как раньше, уткнулся носом в макушку и рыдал. Сильно, страшно и почти без слёз.
Когда он чуть успокоился, я приподнялась на локте и посмотрела ему в лицо. Я лежала с изуродованной стороны, поэтому было легко касаться шрамов рукой, изучая их подушечками пальцев.
Тёма дёрнул было головой, пытаясь отвернуться, но я не позволила.
– Тебе должно быть противно, – с горечью произнёс он. – Я урод…
– Ты очень красивый, – не закрывая глаз, я прикоснулась к шраму губами и оставалась неподвижной несколько секунд. – Я знаю, какой ты – весёлый, остроумный, добрый и щедрый, ты любимец всех девушек и старушек, – с удовольствием услышала, как он хмыкнул в ответ на это, но на губах появился лишь слабый намёк на улыбку. – А это… – я снова коснулась шрама рукой, – мы сделаем всё, чтобы этого не было. Хорошо?
Он кивнул и снова крепко сжал меня.
А потом сняли швы, и доктор сообщил радостную новость: сустав прижился, но это лишь половина дела. Впереди нас ждала долгая реабилитация.
Но самое главное, что Тёмку наконец-то выписали домой.
Джека мы закрыли в комнате, потому что у него была привычка прыгать и обниматься при встрече, а Тёма мог не выдержать напора. Из-за двери слышалось царапанье и тоскливый скулёж.
Артём передвигался с помощью специального приспособления, ногу ещё нельзя было перегружать. Родители с двух сторон страховали его, чтобы не упал. Но всё же Тёмка делал первые самостоятельные шаги.
И сегодня вечером у нас будет праздник по этому радостному поводу.
В реабилитационный центр я возила Тёмку каждый день. Для этого мне даже пригнали Жука из Анапы, чтобы не возиться с такси.
Поначалу Артём быстро уставал, тогда он становился раздражительным и капризничал как маленький ребёнок. Но я всегда была рядом, чтобы вернуть его на тропу позитива, сохраняла терпение и любовь в своём сердце, даже если хотелось стукнуть Тёмку по голове.
Разумеется, я сдерживалась, ему и так достаточно травм.
Если нога постепенно заживала и начинала работать, то с лицом всё было сложно. Тёма жутко комплексовал, уже автоматически поворачивался к собеседнику левой стороной и отказывался выходить со мной на улицу. Весь его маршрут состоял от лифта до Жука и из Жука до реабилитационного центра.