– Да, да, действительно неожиданно, – отвечает мама.
Я закатываю глаза и качаю головой. Мамы такие странные. Они думают, что мы с Ханной родственные души. Я даже не знаю, будем ли мы снова друзьями. Хотя очень надеюсь, что мы сможем забыть обиды.
Со стены раздается мучительное жужжание, оно быстро набирает скорость и громкость. Через минуту из разбитого оконца на часах, криво висящих на стене, выскакивает маленькая пластиковая птичка.
Куку. Кукууууууу. Ку-у-у… Птичка умолкает.
Все заканчивается так же быстро, как и началось.
Я придумал, как заставить ее перестать объявляться каждые сорок две минуты. Теперь она просто пугает меня в совершенно случайное время, три раза в день.
Я бы уничтожил эту чертову штуковину, если бы не узнал в ней часы, которые отец Ханны купил для дочери на субботней барахолке, на которую мы обычно ходили в первые выходные каждого месяца. Он всегда позволял ей купить одно «сокровище». Когда она увидела часы, лицо ее осветилось. А эта проклятая пластиковая птица как будто только этого и ждала: выпрыгнула из своего домика как раз в тот момент, когда Ханна подняла его, и прокуковала, чем завоевала любовь девочки. Игрушка была сломана, и она больше не любит ее.
Типа, как меня, когда мы повзрослели.
Дерьмо.
Часы издеваются надо мной. 12:13. Я должен встретиться с Ханной на школьной стоянке в двенадцать тридцать. У нас очередная прогулка.
Я хватаю бейсболку и бумажник. ЭпиПен я решаю оставить. Там, куда мы идем, он мне не понадобится. На самом деле, я решил оставить и свои высокие ботинки. Надеваю шлепацы и бегу в сторону школы.
В детстве из-за коротких ножек и слабого сердца этот путь казался невероятно долгим.
Теперь на своих куда более длинных ногах я преодолеваю расстояние меньше чем за десять минут и подхожу к забору вокруг бассейна как раз вовремя, чтобы посмотреть на Ханну, то есть э-э, посмотреть, как ребята из лагеря спасателей учатся спасать утопающих и всякое такое.
Я ищу в толпе Ханну, как всегда, сколько себя помню. Она была моей лучшей подругой, опорой в детстве и почти самым любимым человеком в моем окружении. Мне всегда было важно найти ее. Мне важно найти ее и сейчас. Ностальгия и все такое. Плюс она – мои колеса.
Сначала вверх по шее ползет ощущение покалывающего жара. Затем из желудка начинает медленно подниматься еще неясный гнев. Но к той минуте, когда ярость переполняет все мое существо и перехватывает горло так, что угрожает задушить меня, я уже знаю причину своей злобы. Ханна стоит рядом с Нейтом Андерсоном и еще одной девушкой, а он разглядывает их обеих и смеется. Другая девушка прикрывает рот рукой и хихикает, глядя на Нейта. Ханна тоже смеется, но не глазами.
Внезапно ее внимание переключается, она смотрит в моем направлении. Я поднимаю бровь, желая показать, что я ее вижу. В ответ она едва заметно приподнимает уголок рта. Возможно, это было крошечное движение, но оно проявилось и в ее взгляде. Нейт замечает это и тоже переводит взгляд на меня, поднимает руку, чтобы солнце не мешало ему лучше меня разглядеть.
Я замираю. Мое сердце начинает биться быстрее. У меня покалывает пальцы и прерывается дыхание. Я снова прежний маленький мальчик. И я больше не сержусь. Я боюсь.
Ханна продолжает смотреть в мою сторону, ее взгляд прикован ко мне, как ракета с тепловым наведением. Не знаю, что она видит, но ее зрачки сначала расширяются, а потом сужаются в стальной решимости.
Внезапно Ханна, размахивая руками и ногами и с таким отчаянным криком, что могла бы дать фору Мин Гён, прыгает в бассейн. Плюхнувшись в воду, она тотчас всплывает на поверхность, делает драматический вдох и снова уходит под воду. Народу требуется секунда, чтобы понять, что происходит. В отличие от меня. Черт, а я все никак не могу сообразить, то ли Ханна притворяется, что тонет, то ли выполняет эпически провальную программу одиночного синхронного плавания. И теперь десять парней и два инструктора пытаются вытащить ее из бассейна.
Сорвавшись с места, я бегу через ворота к Ханне, которая теперь лежит, как мокрая собака, на бетоне у четырехфутового маркера глубины. Ханна ростом выше пяти футов. По правде говоря, все это выглядело настолько нелепой постановкой, что меня больше беспокоит ее эмоциональное состояние, чем физическое.
– Я в порядке, клянусь, – говорит она собравшейся вокруг нее толпе. – Я потеряла равновесие, вот и все.
– Это случилось совершенно неожиданно, – раздается чей-то голос.
– Реально! Секунду назад она стояла, а в следующую уже падала в бассейн, – вторит еще кто-то.
– Я неуклюжая, правда, неуклюжая, – говорит Ханна, как будто это все объясняет. Дело в том, что Ханна вовсе не такая. Это я всегда был неуклюжим и мог с большей вероятностью споткнуться о воздух. Она настолько хорошо контролирует свое тело и пространство, в котором находится, что ее ловкость просто впечатляет.
Я отталкиваю парня в красных шортах и сам проверяю, все ли с ней в порядке. Смотрю на нее сверху вниз, а она, щурясь, смотрит на меня. Я немного отодвигаюсь вправо, чтобы заслонить ее лицо от солнца. Все обескураженные голоса затихают, и в эту минуту больше никого вокруг не существует, пока я не удостоверюсь, что она ничего себе не повредила. Я осматриваю ее тело с головы до ног. Не вижу ни крови, ни торчащих наружу костей.
Смотреть в ее глаза – настоящее испытание.
Боже, в этих глазах целый роман, объясняющий суть ситуации, и я начинаю его читать.
– Я упала, – говорит она как ни в чем не бывало.
– Я заметил, – отвечаю я.
Я продолжаю читать.
Она видела, как я застыл, когда Нейт обратил на меня внимание. И поняла, что я снова стал испуганным школьником. И сделала то, что делала всегда. Она меня спасла.
Ее фальшивое падение в бассейн было стопроцентным способом привлечь всеобщее внимание, включая Нейта. Теперь она лежит промокшая насквозь, потому что хотела дать мне передышку, в которой я нуждался, чтобы снова обрести себя.
– Ты притопал сюда в своих корейских домашних тапочках? – спрашивает она.
Я смотрю на свои ноги.
– Эти шлепанцы не только для дома, – объясняю я.
– Но лучше носить их дома, – отвечает она.
Я улыбаюсь и качаю головой, как часто делаю, когда общаюсь с Ханной.
Я протягиваю руку, и она позволяет мне поднять ее на ноги.
На плече какого-то парня я вижу полотенце.
– Слушай, мы можем одолжить его? – спрашиваю я. Он кивает и отдает мне полотенце, а я заворачиваю в него Ханну. Мокрые волосы падают ей на лицо. Я надеваю ей на голову свою бейсболку задом наперед. И ради прикола пальцем касаюсь ее носа. Возможно, я перегибаю. Она может его откусить. Но она просто поджимает губы и пытается бросить на меня раздраженный взгляд. Однако не может скрыть блеск в глазах.
– Откуда это у тебя? – спрашиваю я, заметив на ее плече небольшой шрам около дюйма длиной. Не знаю, почему меня это удивляет. В детстве я знал о каждом шраме Ханны. Черт возьми, я, наверное, оказывался рядом каждый раз, когда ей было больно.
Мой палец медленно проводит по нему, словно пытаясь запомнить, каков он на ощупь. Кожа у нее нежная, как шелк.
– Меня поцарапала морская свинка, – говорит она, наблюдая, как я касаюсь ее шрама, а затем ловит мой взгляд. Боже, как приятно снова видеть доверие в ее глазах.
– Извини, что?
– У моего учителя английского языка была домашняя морская свинка. Я ей не понравилась.
Уголок моего рта приподнимается, и я качаю головой. Сценаристы, с которыми я работаю, вряд ли смогли бы придумать такой материал.
Громкий шепот за моей спиной вырывает нас из нашего микрокосма.
– Боже мой, неужели это он… – вздывает кто-то в толпе.
– Не может быть, ты… – раздается другой голос.
Я оглядываюсь через одно плечо, потом через другое, пытаясь понять, что происходит.
Не успел я опомниться, как меня окружают три девушки, одна касается моей руки, другая глядит на меня с открытым ртом. Подходят другие люди.
– Ким Джин Сок! Это же Ким Джин Сок!
Странно: здесь, где, как мне казалось, я в полной безопасности, да еще произнесенное этими ребятами мое имя звучит незнакомо. Мне требуется секунда, чтобы перезагрузиться. Мне никогда не приходило в голову, что кто-то в моем родном городе смотрит корейское шоу. Хотя удивительнее другое – меня не узнает никто из тех, с кем мы были знакомы в детстве.
Но точно так же, как Зимний солдат, запрограммировавший свою натренированную реакцию включаться, едва заслышав код, я, чуть сгорбившись, встаю в непринужденную позу а-ля «все круто». Качаю головой так, чтобы волосы упали на лицо, и озаряю их фирменной улыбкой Джина Сока. Мне не приходилось пользоваться ею уже пару недель. Такое ощущение, словно я у дантиста, и он так долго держал мой рот открытым, что кажется, будто он больше не мой. Как будто чей-то чужой рот занял его место на моем лице.
Ханна видит меня и морщит нос, словно понюхала что-то неприятное.
– О боже, это ты!
– Оппа, привет! – Надо же, даже американки меня так называют!
Взгляд Ханны перебегает от одной визжащей девчонки к другой. Меня поражает, что она, которая старательно избегала в детстве всяких корейских штучек, защитила себя от всего этого так надежно, что понятия не имеет, насколько известным стал Ким Джин Сок. Честно говоря, до сегодняшнего дня я тоже понятия не имел, что стал популярным и здесь. Фанаты в Корее – это я могу понять. Несколько фанатов в Европе и Канаде – ладно. Но в Сан-Диего, где я вырос, где был маленьким и больным ребенком, на меня вдруг смотрят так, будто перед ними Ким Тэхён или Пак Бо Гом.
– Привет, – говорю я, слегка наклонив голову. – Приятно познакомиться.
Все девушки заговаривают со мной одновременно. Я ничего не понимаю. Какая-то мешанина из слов и визгов. Поднимаю руку и машу им.
– Извините, я бы с удовольствием с вами поговорил, но мне пора везти Ханну домой. Ей нужно оправиться от травмы, она ведь чуть не погибла.